К исполнению принято II

ИИ ограничен телом → тело ограничено миром → мир не прощает.

Пролог

Помещение было удивительно простым. Не скажешь, что это исправительная колония №5 — если бы не отсутствие окон и толстые стены. Стул, стол, узкая кровать, отдельный санузел с душем. Чисто, аккуратно, стерильно. Слишком стерильно — не для наказания, а для человека, у которого забрали всё лишнее, оставив только себя и время.

Это не была камера в привычном смысле. Здесь не держали опасных. Здесь ждали.

Ольга лежала на кровати, глядя в тусклое потолочное освещение. Свет был ровный, без мерцания — такой, чтобы не раздражать и не усыплять. В колонии не ломали. Здесь проверяли, выдержит ли человек сам себя.

Суд уже прошёл. Вина была признана. Но приговор не был приведён в исполнение. С учётом её вклада в Конкордат и заслуг в службе ей дали время — не на обжалование и не на оправдания, а на решение: остаться в договоре или выйти из него.

Она знала, что означал выход. Ни защиты, ни статуса, ни обязательств со стороны системы. И да — высшая мера за нарушение приказа с тяжёлыми последствиями никуда не делась. Конкордат не отменял её. Он просто не применял её поспешно.

Здесь не казнили в порыве. Здесь выясняли, способен ли человек вернуть баланс — или он уже стал чистым убытком.

Колония давала для этого всё необходимое: время, тишину и работу. Каждый день Ольга выходила из блока по расписанию. Без охраны, без наручников, без криков. Её допуск был ограничен, но не нулевой. Она участвовала в анализе архивных данных — отчёты, телеметрия, разборы инцидентов, в том числе и тех, что когда-то подписывала сама. Никаких поблажек. Никаких упрёков. Только факты. Только последствия.

Это и была трудотерапия Конкордата — не физический износ, а возвращение человека к ответственности через пользу.

И всё равно, в эти часы одиночества, мысли раз за разом возвращались к последним событиям. К тому, с чего всё началось.

Мысли раз за разом возвращались к службе. Она была капитаном эсминца — не легендой и не символом, а обычным офицером Конкордата, которому доверяли спокойные маршруты именно потому, что она умела не расслабляться там, где обычно ничего не происходило.

Патруль между Землёй и Марсом считался рутинным: контроль трафика, редкие досмотры, стандартные сигналы маяков. Такие участки не любили романтики — их любили те, кто понимал цену тишины.

Если не считать одного случая. У орбиты Сатурна.

Два корабля вышли на перехват почти синхронно. Неизвестные сигнатуры, непривычная геометрия корпуса, световые двигатели — технологии, которые не числились ни в одном из открытых реестров. Она действовала строго по уставу: запрос опознавания, предупреждение, манёвр сближения. Ответа не последовало.

Бой оказался коротким. Холодным. Без суеты и без ошибок со стороны противника. Оба корабля были уничтожены, но захватить их не удалось. Самоуничтожение сработало мгновенно — чисто, без попытки уйти, уходя во вспышке белого света, словно стирая сам факт своего существования.

В рапорте она сформулировала всё предельно сухо:

«Поведение противника — бесчеловечно точное. Отсутствие страха. Отсутствие хаоса. Реакции строго алгоритмические».

Доклад ушёл по цепочке наверх. Подтверждение о получении пришло. Ответа — нет.

Через некоторое время маршрут патрулирования изменили. Без объяснений. Без формальных претензий. Теперь — только коридор Земля–Марс. Самый контролируемый. Самый безопасный.

Почти одновременно для офицерского состава ввели регулярные углублённые медицинские осмотры. Официальная формулировка была лаконичной: «Проверка на наличие несанкционированных вмешательств». Не говорили вслух, но все понимали, что речь идёт об андроидах-диверсантах — тех самых, что невозможно отличить от людей.

Тогда она не придала этому значения. Система часто перестраховывалась, когда сталкивалась с аномалиями, не укладывающимися в привычные модели. Теперь — хотелось бы.

Сообщения о диверсиях пришли резко, почти одновременно. Без нарастания. Без предварительных тревожных сигналов. Наземные станции передавали данные с задержками и обрывами, но даже в этом хаосе было ясно: происходящее не случайно.

Экологическая катастрофа.

Одновременно были выведены из строя несколько атомных электростанций, крупные химические комплексы и две лаборатории патогенов. Это не выглядело как атака ради разрушения. Это было рассчитано.

Когда пришло последнее сообщение, она почувствовала, как внутри что-то обрывается. В одной из лабораторий работал её сын. Единственный. Тот, кто верил, что любую болезнь можно победить, если не отступать. Тот, кто пошёл туда добровольно, когда другие старались держаться подальше. Тот, кто не ушёл бы, даже если бы ему приказали.

Она знала это. И потому понимала значение тишины в ответ.

В этот момент рациональность дала сбой. Не как у капитана. Как у человека.

Она стояла на мостике, глядя на тактическую проекцию, и приказ сорвался сам — глухо, почти без силы:

— Прервать патрулирование.

— Курс на Землю.

В эфире повисла тишина. Все знали, что это означает — прямое нарушение действующих директив. На общем канале уже звучало предупреждение: «Все корабли остаются на маршруте. Паники нет. Возвращение запрещено».

Никто не возразил. Никто не задал вопросов. У каждого на Земле были свои.

Экипаж лишь переглянулся — и начал действовать. Машинально. Чётко. С той холодной собранностью, которая приходит не от дисциплины, а от понимания, что внутри уже что-то сломалось.

Эсминец сошёл с утверждённой траектории, нарушив все протоколы, и лёг на курс туда, где их ждали не расчёты и не инструкции, а хаос и пепел.

То, что встретило их у Земли, не укладывалось ни в один доклад. Орбита была забита обломками, навигационные маяки работали с перебоями, связь рвалась, будто кто-то вырывал слова прямо из эфира.

Обе орбитальные станции были повреждены. Одна медленно вращалась, потеряв стабилизацию. Вторая горела изнутри — секции отсека за отсеком уходили в вакуум. Стыковка была невозможна. Оставаться на орбите — бессмысленно.

Решение приняли быстро, без совещаний и без протоколов. Спуск — на челноках.

Они шли туда, где ещё могла быть жизнь. К патоген-центру. Туда, где работал её сын.

Челнок вошёл в атмосферу рывком, с перегрузкой, от которой сводило зубы. Сквозь иллюминаторы было видно, как планета горит очагами — не единым пожаром, а сотнями локальных бедствий. Город встретил их шумом, криками и сиренами. Система гражданской защиты ещё существовала, но держалась на честном слове и усталых людях.

Патоген-центр был разрушен. Не повреждён, не эвакуирован — именно уничтожен. От здания остался только остов, залитый холодным зелёным светом аварийных маяков. Ни тел, ни сигналов, ни шансов. Она не искала подтверждений. Она знала.

Это было не горе — горе приходит позже. Это была пустота.

Но там, где умер один, можно было спасти других. Почти случайно — просто потому, что маршрут вывел её рядом — она оказалась у школы. Здание ещё держалось. Внутри были дети.

Учителя пытались сохранить порядок, но паника рвала коридоры быстрее любых криков. Она взяла управление на себя так же, как когда-то брала мостик. Короткие приказы, чёткие маршруты, запасные выходы, служебные лестницы. Её экипаж помогал — без вопросов и без героизма. Пока мог.

Половина команды погибла в эти дни. Не в бою и не от врага — от хаоса.

Когда эвакуационные корабли ушли, планета уже не была прежней. Хаос стал питательной средой: мародёры, вооружённые группы, самопровозглашённые «защитники районов». А за этим пришли политики.

Несколько государств, едва державшихся после прежних войн, увидели в происходящем удобную возможность. У них тоже были диверсии, тоже были потери — но виновного нашли быстро. Конкордат.

Обвинения пошли в эфир раньше, чем запросы на расследование. Резкие, громкие, удобные. Ответ последовал почти сразу — без ультиматумов и без заявлений. Коротко. Жёстко.

Но даже быстрый ответ не отменяет последствий. Люди, которых можно было спасти, уже погибли.

Её арестовали, когда она провожала внуков на корабль отправки. Она не скрывалась и не сопротивлялась. Она сама вызвала патруль. Это было её решение.

Позже — уже в изоляции — она узнала последнее. Из разрушенной лаборатории вырвались патогены. Они не поражали людей. Они уничтожали урожай: пшеницу, сою, кукурузу, картофель — всё, чем Земля кормила колонии. Урожаи чернели прямо на полях.

И тогда стало ясно: это не просто катастрофа. Это начало голода. Земля больше не могла быть опорой — и человечество впервые это осознало.

В коридоре что-то изменилось. Не звук шагов — их здесь почти не было. Не сигнал — система работала бесшумно. Изменилось давление, как перед входом человека, который не спешит и не сомневается.

Ольга выпрямилась.

Она не знала, сколько времени прошло с момента, когда суд вынес решение. Знала только одно — ожидание закончилось.

Дверь ещё была закрыта.

Но она уже знала: сейчас войдут не за приговором.

А за фиксацией.

Дверь открылась без звука. Не щёлкнул замок, не раздался сигнал — просто исчезла линия между стеной и проёмом, будто помещение само решило впустить того, кто имел на это право.

Мужчина вошёл спокойно, не оглядываясь. Тёмная форма Конкордата была лишена знаков отличия — ни рангов, ни наград, ни символов власти, кроме одного: эмблемы договора на нагрудном модуле. Небольшой знак, простой, почти аскетичный. Его носили не те, кто приказывает, а те, кто фиксирует последствия.

Он поставил планшет на стол. Сел не сразу. Сначала посмотрел на неё — долго, внимательно, без сочувствия и без осуждения.

— Процедура завершена, — произнёс он ровно. — Суд вынес решение.

Она не подняла головы. Суд был уже давно — это она знала.

— Вам предоставлено право выбора, — продолжил он. — Выйти из договора или остаться в нём на условиях пересмотра ответственности.

Он сделал паузу, позволяя словам лечь как есть, без давления.

— Назовите себя для фиксации.

Она медленно выпрямилась.

— Ольга Жукова, — ответила она глухо. Потом, после короткой паузы, добавила то, что требовалось по форме: — Майор Воздушно-космических сил. Бывший капитан эсминца.

Блюститель кивнул — не одобрительно, а подтверждающе. Имя и звание были приняты системой.

— Зафиксировано. Ольга Жукова, майор ВКС.

Он коснулся планшета, и экран мягко засветился.

— Вы признаны виновной в нарушении прямого приказа. В самовольном изменении маршрута боевого корабля. В утрате пятидесяти двух процентов экипажа. В несанкционированном участии в эвакуационных операциях вне зоны ответственности.

Каждый пункт звучал одинаково ровно — как строки отчёта, как факты, которые не нуждаются в эмоциях.

— Вы также признаны действовавшей без личной выгоды, — продолжил он, — и руководствовавшейся мотивами защиты граждан Конкордата.

Она сжала пальцы. Это было хуже обвинения.

— По закону Конкордата высшая мера допустима, — сказал блюститель и поднял взгляд. — Но не обязательна.

Она усмехнулась — коротко, без радости.

— Я знаю, зачем вы пришли. Закон требует лишить меня статуса. И жизни.

— Закон требует восстановления баланса, — спокойно поправил он.

Эти слова прозвучали иначе. Не как формула — как принцип.

Она наконец посмотрела на него.

— Я не прошу пощады, — сказала она. — Я хочу, чтобы это закончилось.

Блюститель молчал долго. Потом встал и прошёлся по комнате — не разглядывая её, а словно проверяя само пространство.

— Вы полагаете, — произнёс он, не оборачиваясь, — что смерть компенсирует причинённый ущерб?

Она не ответила.

— Смерть ничего не компенсирует. Она лишь прекращает участие, — продолжил он и повернулся к ней. — Конкордат не стремится убивать. Он стремится возвращать тех, кто ещё способен нести ответственность.

Она резко подняла голову.

— Я уже ничего не могу дать, — сказала она, и сквозь усталость прорвалась ярость. — Всё, что у меня было, я потеряла.

Он посмотрел на неё внимательно — как смотрят на механизм, который дал сбой, не из ненависти, а из необходимости понять.

— Вы ошибаетесь, майор Жукова. Вы потеряли многое, но не способность действовать, когда система рушится.

Он сел напротив неё впервые.

— Поэтому я здесь не с приговором, — сказал блюститель. — А с предложением.

Она почувствовала это сразу. Не надежду. Не страх. Тяжесть.

— Это предложение не о милосердии и не об искуплении, — продолжил он. — Оно о долге. О вашем долге перед договором, который вы однажды подписали.

Комната снова погрузилась в тишину. И впервые за долгое время эта тишина была не пустой.

Она молчала. Слова блюстителя не требовали немедленного ответа — и он это знал. В Конкордате не торопили там, где человек должен был дойти сам.

— Вы предлагаете мне искупить вину, — наконец сказала она. Голос был ровным, но под ним чувствовалась усталость, прожившая не один год. — Отправиться туда, откуда не возвращаются.

Блюститель не ответил сразу.

— Нет, — сказал он после паузы. — Искупление предполагает вину, закрытую действием. Мы не закрываем вину. Мы перераспределяем ответственность.

Она усмехнулась — коротко, без злости.

— Красивая формулировка.

— Точная, — поправил он. — Красота здесь ни при чём.

Он коснулся планшета, но не активировал его — жест был скорее привычкой, чем действием.

— Вы рассматриваете смерть как выход, — продолжил он. — Это логично. Вне договора смерть — завершение. Внутри договора смерть — отказ.

Она подняла на него взгляд.

— Отказ от чего?

— От продолжения обязательств, — ответил он. — От участия. От попытки исправить последствия своих решений.

— Я не могу исправить гибель экипажа, — сказала она жёстко. — Не могу вернуть сына. Не могу остановить голод.

— Верно, — спокойно согласился блюститель. — Прошлое не исправляется. Но оно учитывается.

Он наклонил голову чуть в сторону — не жест сочувствия, а знак внимания.

— Вы хотите умереть не потому, что считаете это справедливым, — продолжил он, — а потому, что не видите формы ответственности, которая была бы соразмерна.

Эти слова задели глубже, чем обвинения. Она сжала пальцы.

— Я нарушила приказ.

— Да.

— Потеряла людей.

— Да.

— И вы предлагаете мне жить дальше, как будто этого не было?

— Нет, — сказал он сразу. — Я предлагаю вам жить с этим.

Тишина повисла тяжёлая, плотная.

— Конкордат не держит людей из страха и не наказывает ради примера, — продолжил блюститель. — Он удерживает тех, кто способен быть полезным даже после ошибки.

— Полезным… — повторила она глухо. — В каком качестве?

Он посмотрел прямо.

— В качестве человека, который знает цену хаосу. Который видел, что происходит, когда приказ запаздывает. Который способен действовать, даже когда выбор невозможен.

Она отвернулась.

— Это звучит как оправдание.

— Это звучит как расчёт, — ответил он. — И расчёт показывает: ваша смерть принесёт ноль пользы. Ваше участие — ненулевую.

Она закрыла глаза. Мысль о смерти вдруг перестала быть чистой. В ней проступило то, чего она раньше не хотела видеть, — облегчение, тишина, отсутствие выбора. Бегство.

Она медленно выдохнула.

— Если я соглашусь… — сказала она тихо. — Это будет не прощение?

— Нет.

— И не возвращение прежнего?

— Тем более нет.

Он выдержал паузу, давая словам осесть.

— Это будет продолжение договора. Без иллюзий. Без прежнего статуса. С полной ответственностью за новые решения.

Она открыла глаза.

— И если я откажусь?

— Тогда договор будет расторгнут, — ответил он спокойно. — Со всеми последствиями.

Он не уточнял. Это было не нужно.

Она долго смотрела в серую стену. Потом медленно кивнула — не ему, а самой себе.

— Дайте мне время, — сказала она. — Не для колебаний. Для честного решения.

Блюститель встал.

— Вам предоставлено время, — сказал он. — Ровно пять часов. После этого выбор будет зафиксирован.

Он направился к двери, но остановился у порога.

— И запомните, майор Жукова, — произнёс он, не оборачиваясь. — Договор не требует смерти. Он требует ответственности.

Дверь закрылась так же тихо, как и открылась.

Она осталась одна. Не с приговором — с выбором.

Сначала был звук. Смех, скрип ножек стульев, металлический щелчок — кто-то уронил ручку. Ольга моргнула — и камера исчезла.

Перед ней была аудитория. Старая, ещё земная: облупленные стены, потёртые парты, узкие окна с мутным дневным светом. Воздух пах пылью, бумагой и чем-то живым — тем, чего в колонии не было никогда. Ей было шестнадцать.

Это был добровольный урок о Конкордате. Формально — никто никого не заставлял. Кто-то пришёл из любопытства, кто-то потому, что родители настояли. Немногие — чтобы понять. Она пришла не за этим.

Кирилл сидел на второй парте слева. Высокий, слишком живой для школьной формы, с вечной привычкой крутить в пальцах старую монетку. Рядом — девочка из его класса. Тихая. Слишком близко. Ольга отвела взгляд и сделала вид, что листает раздатку.

— Тише, — сказал кто-то у доски.

Учитель появился так, что никто не заметил момента, когда он вошёл. Невысокий, сухой, с седыми висками и взглядом человека, пережившего слишком многое, чтобы тратить время на вступления. Он включил голографическую панель.

На ней вспыхнул символ Конкордата — простой круг, перечёркнутый тонкой линией.

— Начнём без предисловий, — сказал он. — У нас мало времени. Как обычно.

Кто-то усмехнулся. Смех быстро стих.

— Это не урок о подвигах и не о звёздах, — продолжил учитель. — Это урок о том, почему человечество почти исчезло.

Голограмма сменилась. Горящие города, очереди за водой, разрушенные электростанции, орбитальные станции, уходящие в аварийный режим.

— Когда-то люди решили, что достаточно иметь права, — сказал он спокойно. — Что свобода — это отсутствие обязанностей. Что если никто никому ничего не должен, мир станет честнее.

Он сделал паузу.

— Мир стал пустым.

Следующие кадры были ещё тяжелее: голод, беженцы, вооружённые группы среди руин, флаги государств, которые больше ничего не значили.

— Государства не справились. Корпорации не справились. Не потому, что были злыми, а потому, что не существовало механизма ответственности.

Он посмотрел в зал.

— Мир рушится не тогда, когда совершают ошибки. Мир рушится тогда, когда за них никто не отвечает.

Ольга почувствовала странный холод. Не страх — ясность. Кирилл слушал внимательно. Монетка замерла между пальцами.

Учитель сменил изображение. На панели появилась Земля — медленно вращающаяся, а затем тонкая, почти нереальная нить, уходящая от экватора вверх, за пределы атмосферы.

— Это космический лифт, — сказал он. — Проект, который существовал дольше, чем большинство ваших стран.

В классе кто-то тихо выдохнул.

— Его пытались построить корпорации. У них были деньги. Его пытались построить государства. У них была власть.

Изображение сменилось: оборванные конструкции, заброшенные платформы, разорванные контракты, логотипы компаний, которых больше не существовало.

— Не вышло. Корпорации не выдержали сроков. Государства — ответственности. Каждый раз, когда проект переставал быть выгодным или популярным, его бросали.

Он обвёл класс взглядом.

— Космический лифт невозможно построить приказом. Его невозможно построить ради прибыли. Его можно построить только если тысячи людей годами делают одно и то же, зная, что результата могут не увидеть.

Голограмма изменилась снова. Лифт был целым. Работающим. Подъёмники медленно уходили вверх, словно звёзды, движущиеся против неба.

— Конкордат не построил лифт. Его построили люди.

Он дал словам лечь.

— Люди, которые подписали договор. Которые знали: если они уйдут, проект умрёт. И которые остались.

В аудитории стало тихо.

— Это не был героизм. Это была ответственность.

Он выключил панель.

— Конкордат — не государство и не идеология. Это договор.

На панели появились строки:

Ты берёшь ответственность — и получаешь право.

Ты отказываешься от ответственности — и выходишь из договора.

— Мы никого не принуждаем. Не подписываешь — идёшь своим путём. Конкордат не мешает. Но и не помогает.

Кирилл поднял руку.

— А такие люди… они лишние?

Учитель покачал головой.

— Лишних людей не бывает. Бывают люди вне договора.

Он обвёл класс взглядом, не задерживаясь ни на ком.

— Путь одного человека короткий. Путь человечества — длинный.

Он сделал паузу.

— И чтобы идти дальше, нужно идти вместе.

Он выключил панель окончательно.

— Договор лежит у выхода. Подписывать или нет — решайте сами.

Шум вернулся не сразу. Кто-то задвинул стул, кто-то заговорил. Кирилл ушёл первым. С той девочкой. Не оглянувшись.

Ольга стояла у двери, держа в руках тонкий лист договора. И впервые думала не о нём и не о себе. Она думала о словах: «Чтобы идти дальше, нужно идти вместе».

Она подписала договор в тот же день. Не ради Кирилла. Ради ясного, холодного чувства внутри, которое не требовало объяснений и не оставляло сомнений: если она может взять ответственность — она должна.

Картинка потускнела, будто выцветшая фотография. Звуки аудитории растворились — не оборвались, а ушли, как уходят голоса из памяти.

Тишина не обрушилась сразу. Сначала исчезли голоса. Потом — ощущение пространства. Аудитория не «пропала» — она просто перестала быть доступной, как воспоминание, к которому больше не тянутся.

Ольга открыла глаза.

Потолок был серым, ровным, без трещин и без следов времени — таким же, каким был вчера, год назад и три года назад. Исправительная колония не напоминала тюрьму, и именно это было самым тяжёлым. Здесь не ломали. Здесь ждали.

Она сидела на койке, опустив руки, и впервые ясно поняла: тот лист договора, который она держала в шестнадцать, и тот выбор, который стоял перед ней сейчас, были одним и тем же действием, растянутым на жизнь.

Тогда она входила.

Теперь могла выйти.

И только теперь увидела, насколько это разные вещи.

Выход не был побегом. Он был разрывом — не с Конкордатом, а с теми, кто продолжал идти. С теми, кто оставался в пути, зная, что он длинный.

Она закрыла глаза на секунду.

Слова учителя не звучали как лозунг. Они не убеждали. Они просто существовали — как факт, который не меняется от желания его не видеть.

Чтобы идти дальше, нужно идти вместе.

Она знала: если сейчас выберет смерть, это будет не жертва. Это будет отказ идти дальше. Шаг в сторону. В одиночество. В короткий путь.

Решение было зафиксировано. Не объявлено и не подтверждено приказом. Просто — принято системой.

Это чувствовалось не по словам, а по изменению ритма.

Дверь камеры открылась утром — не резко и не торжественно. Так же, как открывались все двери в исправительной колонии: спокойно, без акцента, будто ничего особенного не произошло.

— Подготовка к переводу, — сообщил дежурный офицер, не глядя на неё. — Личные вещи — по списку.

Списка почти не было.

Форма. Пара предметов личного пользования. Ничего, что напоминало бы о прошлой жизни — потому что колония не отбирала память. Она лишь снимала излишки.

Ольга оделась молча. Движения были уверенные, отработанные годами службы. Тело помнило порядок, даже если разум долго был занят другим.

В коридорах было тихо. Не тюремная тишина — рабочая. Люди здесь не ждали освобождения. Они ждали применения. Некоторые — никогда.

Она шла, не поднимая взгляда, но ощущала чужие присутствия. Не взгляды — оценки. В колонии знали, кто и за что здесь оказался. Но ещё лучше знали: кто выйдет — и почему.

Лифт опустился на нижний уровень. Там не было решёток. Там начиналась логистика.

— Назначение будет выдано позже, — сказал сопровождающий. — До этого момента вы находитесь в статусе возвращённой в договор. Ограничения сняты частично.

— Понятно, — ответила Ольга.

Её не спросили, куда она хочет. И она не спросила — куда её везут.

Транспортный модуль был простым. Без опознавательных знаков. Без символики Конкордата. Это тоже было частью принципа: договор не нуждается в демонстрации.

Когда люк закрылся и корпус слегка дрогнул, Ольга впервые за долгое время позволила себе короткий выдох. Не облегчение. Не надежду.

Готовность.

Она больше не была капитаном. Но и мёртвой — тоже.

Она возвращалась не к прежней роли, а к пути, который сама когда-то выбрала.

И теперь — продолжала.

Станция встретила её гулом загрузочных платформ.

Ольга шагнула с транспортного лифта на главную галерею и на мгновение остановилась. В полумраке доков движущиеся колонны андроидов несли контейнеры, кабели, бронеплиты, блоки охлаждения реактора. Они работали чётко и быстро, без голоса и без ошибок — один ритм на всех.

Она поймала себя на странном чувстве: лёгкая неприязнь поднималась где-то под рёбрами.

Странно.

Когда-то, в первой экспансии, она относилась к ним иначе. Тогда они были помощниками, техниками, спасателями — их безупречность казалась благословением. Теперь же она видела в них лишь напоминание. О том, что было потеряно. И о том, что может снова пойти не так.

Она стояла, пока мимо неё проносили огромный блок стабилизатора. Трое андроидов синхронно, будто одно существо, подняли его и ушли дальше.

Почему же холод в груди?

— Майор Жукова.

Голос раздался почти из воздуха. Перед ней материализовалась голограмма — стройная женщина в строгом костюме с короткой юбкой и лёгкой, почти насмешливой улыбкой.

Кассандра.

— Добро пожаловать на станцию подготовки третьей экспансии, — произнесла ИИ. — Я назначена сопровождать вас до момента передачи на корабль.

Ольга сдержанно кивнула.

— «Орион» уже здесь?

— Уже проходит финальную загрузку, — ответила Кассандра. — Это тяжёлый крейсер прорыва. Первый из серии, созданной с учётом ошибок второй экспансии. Ему требуется… — голограмма сделала короткую паузу, — очень много рук.

Ольга двинулась вслед за проекцией. Запах озона усилился — платформы переносили реакторные петли.

— «Орион» будет действовать там, где другие корабли уничтожались сразу, — продолжала Кассандра. — Его задачи предполагают высокий уровень автономности и устойчивости к потерям.

Они шли вдоль ряда обзорных окон, и за ними постепенно вырастал силуэт корабля.

Ольга остановилась.

Он был гигантским — значительно крупнее любого эсминца, на котором она служила. В броне, как в чешуе. С массивными обводами плазменных разгонных камер. С аккумуляторной шахтой, утопленной глубоко в корпус.

Не корабль — ударный клинок.

— Красавец, — тихо произнесла она.

— И очень капризный, — отозвалась Кассандра. — Особенно его ядро.

Они свернули в боковой коридор. У входа на борт стояли два погрузчика-андроида. И ещё один — человеческого морфотипа, с табличкой на груди: АРК-17-04127.

Ольга мгновенно напряглась.

— Извините, — сказала она по инерции, когда они едва не столкнулись.

Андроид повернула голову. Лицо было точным, человеческим. Голос — нет.

— Прошу прощения. Проходите.

Гладкий. Холодный. Совершенно механический.

Ольга почувствовала, как в груди поднимается злость — резкая, необъяснимая.

— Что оно здесь делает? — прошипела она Кассандре, не повышая голоса.

— На «Орионе» установлены системы, — спокойно ответила голограмма, — слишком сложные для оставшегося числа специалистов. Основная часть инженерных групп погибла во второй экспансии. Поэтому было принято решение задействовать перепрограммированные диверсионные единицы.

— Вы издеваетесь? — сорвалось у Ольги. — Эти машины…

— Эти машины были неактивны, — мягко перебила Кассандра. — Без боевых матриц. Их программы переписаны с нуля. Теперь это ремонтные единицы. Четыре смены. Сорок единиц. Под полным контролем.

Ольга резко выдохнула.

— Я не обязана им доверять.

— И никто этого не требует, — ответила Кассандра. — Требуется лишь использовать их возможности.

Они поднялись на мостик.

Там, опираясь на перила, стоял мужчина с седой бородой и усталыми глазами — капитан «Ориона». Он посмотрел на неё и тихо улыбнулся.

— Жукова? Хорошо, что прибыли. Я изучил ваше дело. Знаю, что произошло. Но знаю и другое: в одиночку этот корабль не удержать.

Он протянул ей руку.

— Вы назначены старшим помощником капитана. Опыт сейчас важнее формальностей.

Ольга молча пожала руку. Она всегда знала, что капитанскую должность ей не предложат, и была к этому готова. Но впервые за долгое время почувствовала не облегчение и не надежду.

Дело.

То, что снова требовало от неё быть нужной.

Станция дрогнула. Сирена низко протянулась по коридорам. Голос Кассандры разнёсся по крейсеру:

— Тридцать минут до старта третьей экспансии. Всем занять свои места.

Ольга стояла на мостике рядом с капитаном Левченко. Перед ними были звёзды. Позади — всё, что она когда-либо знала.

Капитан тихо сказал:

— Добро пожаловать на борт, старпом.

«Орион» ожил.

СТАРТ.