К источнику

- Помилуй тебя Господи!

Ветхая старушка метет дорожку у монастыря. Из-под метлы разлетаются тени ветвей, солнечные пятна. В саду неподалеку косят траву, стоит май, но уже жара. Я проехала на велике двадцать километров и страшно хочу пить. Где-то у монастыря есть источник. Зачем-то благодарю бабулю за благословение и иду искать воду, таща за собой ставший невыносимо тяжелым велосипед.

Солнце отражается от сахарно-белых монастырских стен, и в отраженном свете все видится нереальным, будто внутри зеркала. У Святых ворот я прислоняю велик к массивному столбу под кирпичной аркой и останавливаюсь передохнуть, спрятавшись в тени древней стены. Какого она там века, двенадцатого? Тринадцатого? Хан Батый уже был, когда ее построили? Или это новодел времен моего детства - периода постсоветского покаяния, когда еще казалось, вот только мы начнем усердно верить - сразу вернем себе прабабкину Русь? Недолгого периода, будем реалистами.

Стоять в воротах прохладно, но снаружи воздух подрагивает от зноя. В полуденном мареве мерцает монастырский яблоневый сад, весь в розовеющих бутонах. Я прислоняюсь к шершавому кирпичу стены, на секунду прикрываю глаза. Жужжание газонокосилок прекратилось, и слышно, как издалека доносится монотонное многоголосое пение, сначала похожее на зудение пчелы, сквозь которое позже как будто проступает чей-то плач. Поют нестройно, по-старушечьи, хор приближается.

- Спаси нас, Царица Небесная! Матушка Иуфимья, моли Бога за нас!

Кажется, рядом со мной с треском разорвали ткань, и от неожиданности я отшатываюсь от стены, успевая подумать: “Иуфимья, надо же, я и имен-то таких старообрядческих не знаю”.

Над моим велосипедом стоит парень на костылях и с изумлением его рассматривает. Фиолетовый отблеск рамы скользит по его серому лицу, на лоб до бровей надвинута какая-то суконная шапка. Костыли у него под мышками деревянные, совсем древние и как будто самодельные. На правом торчит необработанный сучок, к которому прицепилась и дрожит серебристая нитка. Рядом на обочине стоит на коленях женщина в темном платке и крестится на дорогу, шевеля потрескавшимися губами. Это ее молитву к Иуфимье я слышала. Грубая полосатая юбка ее вся в красной глиняной пыли. Ноги обуты в резиновые опорки, отставшая кое-где подошва тщательно примотана проволокой. Женщина кладет земные поклоны навстречу приближающемуся пению. С каждым поклоном носки ее ног чиркают по земле, а голоса поющих становятся громче, будто богомолка одной силой воли призывает, притягивает их к себе, раскачиваясь и ударяя в землю, как в колокол.

Наконец, из-за излома монастырской стены выползает процессия. Во главе ее несут черный образ в ризах, высотой почти в человеческий рост. При слепящем солнце лика не разобрать, он темен и страшен, будто вся древняя Русь глядит на тебя сквозь окошко в золотом окладе. Икону на плечах тащат четыре дюжих мужика. Их лбы блестят от пота, рубахи потемнели на груди и под мышками. Под каждым их шагом, кажется, прогибается земля. Завидев образ, женщина проворно подхватывается с колен, хватает своего спутника, который до сих пор стоит, тупо уставившись на велосипед, и за одежду тянет его за собой.

- Мамо, мамо… - невнятно басит парень, едва поспевая за ней на костылях.

Так собаки или коты, бывает, пытаются имитировать человеческую речь. Мать, впрочем, его не слушает - она уже подтащила своего калеку вплотную к поющим. Мужики, не глядя на них и не сговариваясь, слегка приподнимают с плеч икону и чуть расходятся в стороны. Женщина, мелко крестясь и понукая парня, с поклоном ныряет вместе с ним под образ в образовавшийся проход. Их подошвы мелькают на раскаленной дорожке. У парня вместо левой стопы я замечаю круглый деревянный протез. “Будто копыто”, - кто-то говорит у меня в голове.

Пение смыкается над головами нырнувших. Процессия, поглотив и сделав их собой, удаляется прочь. Дорожка вдоль стены вся истоптана, словно по ней только что проползла огромная змея, оставив в пыли след каждой своей чешуйки. Покинув спасительную тень, я снова направляюсь на поиски источника. Солнце уже взобралось выше макушки дуба, под которым сиживал сам царь Петр Первый, и никого не щадит. Я плетусь, едва переставляя отяжелевшие ноги, и наконец, бросив велик на землю, спускаюсь по гулкой железной лесенке к купели с ледяной водой. Умывшись, напившись и чуть придя в себя, жду, когда крестный ход с черным образом вынырнет мне навстречу. Если икону обносят вокруг стен, то мы рано или поздно должны снова с нею столкнуться. Но на дорожке никого, лишь тихо журчит родник да таращатся серафимы с потолка часовни над купелью. Я набираю воды с собой и выруливаю на дорогу домой.

На подъездной дорожке все та же старушка метет асфальт и, завидев очередных богомольцев, тихо бормочет: “Помилуй тебя Господи!”. На этот раз я замечаю, как она робко тянет из-под платка сухую ручку-веточку, протягивает ее ладонью вверх, но делает это так застенчиво, что та снова остается пустой. Устыдившись, что мне нечего дать бабуле, я с усилием выжимаю педали. В багажнике перекатывается запотевшая бутылка с водой.