К.П.

Он сильно переживал, когда Лора умерла.

Господин Кронвек целыми днями плутал в клубах сигаретного дыма, пытаясь отыскать ответы на главный вопрос, ставший таковым день назад, когда прямо перед ним на тросах в глубокую яму спустили гроб.

"Трудно ли быть богом мне?"

Я, экс-секретарь Петри и пожилая домохозяйка Кроули смотрели на его горе из-за окна. И молча отвечали:

"Трудно. Очень трудно, господин Кронвек".

***

Дождь заколотил по крыше в десять, даже скорее в одиннадцать, солнце уже давно скрылось, и город освещали ряды блеклых фонарей.

К этому времени я уже закончил сдирать со столбов объявления о пропажи леди Кронвек. Её портрет застыл на плакатах улыбкой тонких, розоватых губ на милом и бледном лице – так её запомнили все обитатели Большого дома, богатеи-постояльцы из города и сам хозяин поместья – господин Кронвек.

Когда Госпожа только пропала, плакаты развешивал сентиментальный и мягкий Петри, её близкий друг и преданный слуга. Потом Госпожу нашли мертвой, в этот же день её и похоронили.

Он долго не мог прийти в себя после похорон. Поэтому за плакатами отправили меня. Их можно было и оставить, но обещание награды “нашедшему” плодило очереди их желающих получить награду за очередную найденную “Лору”. Сперва старый Кронвек терпеливо отказывал. Только вот в последнее время рана от потери кровоточила без конца и надо было срочно оборвать бесконечный поток “счастливых искателей”, устранить любое напоминание о госпоже.

Сдирая плакаты один за одним, я ненароком бросал на печатный текст сочувствующий взгляд. На каждом из них, прямо под фотографией было крупно написано:

"ПРОПАЛ ЧЕЛОВЕК..."

А потом ее имя, её внешность и сумма награды за нахождение.

Я забил мятыми глянцевыми листами несколько пакетов, быстро закидал их в багажник и в спешке, чтобы не намокнуть под проливным дождем, забрался в теплый салон машины, завел мотор и поехал обратно к Большому Дому, по пути обдумывая всё, что мы с мадам Кроули собирались сказать господину.

Ещё за неделю до похорон служанка собрала нас в своей каморке, тесной и пропахшей подвальной сыростью, чтобы высказать всё то, что копилось в её старческом сердце. Мы с Петри очень удивились, услышав её, ведь на самом деле старческое сердце служанки оказалось до краев полно злобы и гнили.

— Вот как, ребята, — говорила она, широко раскрыв морщинистый рот в улыбке, демонстрируя сильно поредевший ряд гнилых зубов, — с утра я убирала за господином и нашла записку о наследстве нашей Лоры. Я видела, что и кому он собирается отдать. Петри!

Услышав своё имя, щуплый секретарь подскочил всей своей худобой и поднял на неё свои жиденькие серые глазки.

— Ты был её любимчиком, так? Радуйся, тебе ничего не достанется. Мне тоже ничего не достанется. Том!

Я, как и Петри, уставился на неё, хотя и до этого слушал с интересом.

— Тебе тоже. Всё, каждый бриллиант, каждый день уйдет почившей госпоже. Даже не так. Всё уйдет её трупу, на ограду и на памятник, — она помолчала и продолжила уже тише, — так вот...

Мы напряглись. В воздухе повисло липучее молчание и сдавило нас в две пружины.

— Предлагаю ограбить старика, — сухо и спокойно продолжала она, — найдем для себя новый Большой Дом. Петри, ты сможешь вернуться в школу, если заскучал по старой работе, а ты, Том, можешь снова начать просить повышение в департаменте полиции, да хоть весь его скупить, денег хватит. Главное то, что у нас будут эти деньги. Мы их заслужили! А теперь, голубчики мои, что думаете?

Она закончила. Сев на стул, она стала дожидаться ответа, разворачивая перед нами газетный свёрток с чёрствым хлебом. Я смотрел на Петри – беспокоился, что у него не выдержит его ангельское сердце. Его руки чуть подрагивали, но он, удивив нас, заговорил первый.

— Когда вы собираетесь грабить господина?

— Ты отказываешься? — спросила с угрозой в голосе мадам Кроули.

Петри опустил глаза в пол и смутился:

— Ну, если вы будете грабить его завтра... То подождите, прошу. Мне нужно увезти книги и свои вещи.

Я почти не удивился, тем более я с самого начала рассчитывал, что Петри не хватит сил пойти против хозяев Дома. Это было заложено в его характере, мягком и бесформенном, который сначала мяли и лепили коллеги в школе, потом начальство на работе, когда он только перееехал в этот город, а уже после им занялась одарённая теплотой и материнским инстинктом хлзяйка Большого Дома – Лора Кронвек.

Но мадам Кроули, бойкая грузная старуха была крепче характером, и сразу же ответила:

— То есть, ты отказываешься от доли? Славно! Тогда вернёшься в свою нору, когда мы тут закончим. Только теперь даже не смей появляться мне на глаза! — охладев, Кроули повернулась ко мне, — Том, ты что?

Я сжал в руке кусок хлеба так сильно, что продавил его пальцами насквозь. Мне хотелось иметь выбор между Петри и старухой, но горький, чуть солёный привкус бедности во рту напоминал мне, что есть “хорошо”. И, не в силах бежать от взгляда мадам Кроули, я понимал, что Петри в этой ситуации поступил “плохо*.

— Да, — твердо ответил я, — Пора с ними заканчивать.

Уголки её рта подёрнулись и растянулись в улыбке. Петри молчал, белый, как известка. Вскоре он ушёл, а мы остались обсуждать наш план.

Машину вдруг тряхнуло, когда я въехал на бетонный трап, примыкающий к большому гаражу. Гараж, в свою очередь, примыкал к двухэтажному дому в стиле раннего барокко – Большому Дому, как мы его называли. Я вытащил пакеты из багажника и отнёс их на террасу, чтобы сохранить их мертвым багажом в груде старья и пыли. Всё-таки, голубенькие глазки Лоры были своеобразными окнами в мир для всех нас, и все мы таили надежду, что госпожа найдется. Странное чувство неудовлетворения и апатии давило на глаза, выскабливания слёзы. Я вздохнул. Лора так и не нашлась, а плакаты пришлось сорвать и бросить здесь, как единственное напоминание об ушедшем из Большого Дома огоньке надежды на счастливое будущее. Я не выдержал, достал один плакат и спрятал его под подкладку пальто, а остальные затолкал подальше в угол, за коробки и груду таких же пакетов. А потом собрался и поднялся по скрипучей лестнице на второй этаж, чтобы доложить господину Кронвеку.

Он сидел в своем кресле. Понурый, в старом балахоне – неизменном со дня похорон наряде. Он был повернут ко мне спиной, и я, вместо лица, видел только спутанные сальные волосы до плеч. Старый Кронвек листал детский альбом для рисования. Я, как и все, знал, что Лора любила рисовать, но только в таких альбомах, избегая скетчбуки и тетради. Эти альбомы лежали большой стопкой на подлокотнике кресла.

— Господин, с плакатами кончено. Я сложил их внизу.

Кронвек закрыл альбом и убрал его к остальным. Затем он повернулся ко мне своим высушенным мрачным лицом с сильными морщинами, которые были сильнее даже, чем у мадам Кроули.

— Все?

— Да.

— Убедись, что никто не растащит их на растопку. Собери все и сожги на заднем дворе. Если сможешь, то на её могиле.

Я покорно кивнул. Но, увидев, что я собрался уходить, господин Кронвек остановил меня.

— Том, возьми себе что-нибудь.

— Что взять? — Спросил я, хотя уже знал что.

— Не прикидывайся. Бери.

Я, практически забыв о уважении и уставной робости, схватил со столика напротив кресла пару шкатулок. На этом столике лежали все сокровища госпожи, от неоконченных картин до более важных мне браслетов, колец, монет из более чем десятка дорогих металлов и прочего. Я успел схватить только две из всего богатства. Меня остановил господин хлестким ударом кнута по руке.

— Теперь мне кое-что нужно взамен.

Я замер. Руку жгло, чуть выше рукава рубашки появился небольшой валик ссадины. Дождавшись моего кивка, Кронвек продолжил:

— Найди Лору. Ты учился этому, ты полицейский. Найди её.

— Господин, это тяжело признать, но госпожа мертва. Вы ведь были на похоронах.

— Нет… Лора жива. Я не верю в другое... Мне плевать, кого там закопали вместо неё.

Я почти ощутил, как в старике, как магма в вулкане, закипела злоба. В последнее время он свихнулся на почве расставания, а мы потакали каждой его навязчивой идее. Я смотрел, как его глаза горели двумя янтарными камешками, а губы шевелились, проговаривая неслышный текст. Кажется, если я мог бы слышать, я всё равно бы ничего не понял. Старость и безумие победили его, членение предложений было уже не по силам старому господину.

И я вспомнил слова Кроули. "Старик рано или поздно споткнется. Мы будем скользкой ледяной тропинкой под его ногами. Он подскользнется, он упадёт. А ты найди какой-нибудь графин и разбей ему башку".

— Лора, она, наверное, рядом, Том. Кто-то хотел быть вместо неё. Ты найдешь её? Я скажу прокурору что ты этот...

Господин замолчал. Его руки задрожали и на штанине брюк образовалось мокрое пятно. К шевелению губ прибавилось мычание и хриплые вздохи, идущие из прокуренных лёгких.

— Я принесу воды. — Сказал я.

Графин стоял прямо тут. Я взял его, к счастью, тот был увесистый и из толстого стекла. Старик потянулся, чтобы взять его из моих рук, но я мягко шагнул в сторону.

— Найди Лору. — Он говорил, смотря только на графин. — И воды, воды принеси.

Дальше всё было быстро и как будто бы само собой. Я ударил его один раз. Старик закрыл глаза и дёрнулся. Я ударил второй раз. Потом третий. И на четвертом по редким волосам побежали алые струйки, стекая на замершее тело.

Кроули показалась в дверях через считанные минуты. Она увидела тело господина Кронвека, но, кивнув мне, безразлично перешагнула через него и начала вскрывать ящики и шкафы. Она вытаскивала всё и бросала на пол: фотографии в деревянных рамках, картины, коллекции монет, толстые пачки банкнот и много чего ещё. Я не стал ждать, скинул пальто, чтобы было легче, и доставал со шкафов чемоданы и сумки.

— Молодец, Том, — с детской радостью хвалила меня Кроули.

— Нужно поскорее валить, — безразлично бросил я. — Где Петри? Он уехал?

Она хотела сказать что-то вроде "Петри свалил и никогда больше не появится", но Петри появился. Вернее, он какое-то время был здесь, пока я не услышал, как он вытаскивает что-то из моего пальто.

Я обернулся и увидел в его руках смятый плакат.

— Госпожа... — Он перевёл взгляд на меня, его глаза слезились, — убить... Ради денег? Что же вы за люди?!

Я не помню что ему тогда сказал. Но помню, как повторял про себя эти слова, разъезжая по шоссе неподалеку от города на машине, на своем новеньком авто.

***

Спустя некоторое время мадам Кроули затаилась и устроилась в престижный сиротский приют, а Петри, насколько мне известно, умер бедно, как и жил до того, как явился в Большой Дом. Господина Кронвека похоронили рядом с женой. Голубоглазая Лора наверняка была счастлива быть вместе с ним в одной яме.

Наконец, жизнь сложилась.

Однажды нас приютили, вытащили из бедности и сунули в Большой дом, как обычных слуг. Нас: примерную няню, молодого полицейского и учителя с несколькими высшими образованиями. Но потом мы с мадам Кроули свергли Правительство, сразу после того, как умерла Надежда. А Народ пал духом вместе с ним.

Добро пожаловать в Большой Дом. Добро пожаловать в моё Королевство Пресмыкающихся.