К вопросу о рачке-дуболоме

Лучшая защита — это нападение.

Александр Македонский

Уперев руки в бока, Светлана смерила зеркало тяжелым взглядом и сказала:

— Надену пиджак.

— Надень, — раздалось из кресла.

Светлана надела пиджак, повернулась так и этак. Потом оборотилась к зеркалу спиной и вывернула шею.

— Нет, — сказала она. — Так вид какой-то квадратный. Лучше сниму.

— Сними, — великодушно согласились из кресла.

Светлана сняла.

— Может, волосы распустить? — спросила она в пространство. — Выгляжу как «синий чулок».

— С. Пилипенко, ты выглядишь прекрасно, — сообщили из кресла. — Что такое «синий чулок»?

Светлана оглянулась.

— Что ты мне поддакиваешь все время? — спросила она удрученно. — Почему ты вообще дома? Ты же говорил, что с утра уйдешь по делам…

— Я их отложил, — Крыс вылез из кресла и подошел к ней вплотную. — Хочешь, я с тобой съезжу?

Светлана горестно вздохнула. Конечно, она хотела. Но, во-первых, присутствие Крыса ровным счетом ничего бы не изменило. Во-вторых, было в этом какое-то малодушие. Все-таки настоящий ученый должен встречать превратности судьбы лицом к лицу, а не прятаться за субтильной спиной мужа.

Превратность судьбы, постигшая Светлану, была, прямо скажем, не из банальных. Случилось так, что Светлана написала диссертацию.

Это вышло как-то само собой. Сначала она написала в «Вестник космозоологии» статью о рачке-дуболоме, маленьком обитателе пенелопских пресных водоемов. Потом написала ещё одну статью, в которой развила идеи, заложенные в первой работе. Потом начала трудиться над третьей статьей, и вдруг ее осенило: рачок-дуболом изначально был неправильно атрибутирован как относящийся к подклассу жаброногих и именно с этой точки рассматривался научной общественностью. А ведь на самом деле он принадлежал к подклассу щетиноротых. Об этом недвусмысленно свидетельствовали его жевательные щетинки. Светлана наблюдала их воочию.

Ей не впервой было ловить именитых ученых мужей на ошибках. В первый раз, когда научный скандал разгорелся вокруг древовиса лапчатого и его защечных мешков, это в конечном итоге подарило Светлане счастье в личной жизни. У рачка-дуболома такого потенциала не ощущалось, но зато это было какое-никакое, а новое слово в науке.

Профессор Селезнев, которому Крыс рассказал про казус с рачком, весьма воодушевился. Это же неплохая тема для кандидатской, написал он в ответном письме. Вашей супруге давно уже пора защититься, так что пусть соберет все три статьи, мы придумаем к ним какое-нибудь введение и искрометный финал, и готово дело. Я с удовольствием возьму на себя научное руководство.

Светлана была трудолюбивым молодым ученым, а Селезнев — хорошим руководителем. Диссертация написалась без проблем. Проблемы начались позже.

Во-первых, выяснилось, что видовую принадлежность рачка изначально неверно определил профессор Рябов, который ныне здравствовал, но едва не слег, когда в «Вестнике» вышла статья, посвященная его ошибке. Не то чтобы Светлана хотела публично пнуть видного ученого. Ей просто нужны были ВАКовские публикации.

Во-вторых, оказалось, что профессор Рябов находится в контрах с Селезневым. История их вражды была давняя и началась с какого-то пустяка, но за минувшие годы приобрела размах вендетты.

И, в-третьих, именно профессор Рябов возглавлял диссертационный совет, в котором Светлане предстояло защищаться.

И прямо сейчас ей нужно было ехать на предзащиту. Где, конечно, будут и Рябов, и его друзья по ученому совету, и все они будут смотреть на Светлану свысока, цедить через губу вопросы, выразительно хмыкать, переглядываться со значением и закатывать глаза — в общем, делать все то, что делают высоколобые мужские шовинисты при виде женщины в науке.

Картина грядущего избиения встала перед ней как наяву. Светлана сглотнула.

— Я никуда не поеду, — сказала она упавшим голосом.

— В смысле?

— В смысле, там соберется толпа замшелых академиков, и они все будут меня пинать и выражать презрение.

— Ну и что? — спросил Крыс. — Это же просто формальность. Полчаса позора, и тебя допустят к защите.

Светлана смерила дорогого мужа взглядом, в котором любовь мешалась с печалью. Конечно, ему было не понять. Когда ты самый холодный и жестокий негодяй в Галактике, когда каждая твоя статья имеет заоблачный индекс цитирования — в самом деле, откуда тебе знать, каково это, когда ты один на один с миром и все вокруг против тебя…

— Я не поеду, — повторила она тверже. — Это была дурацкая идея — защищаться у Рябова. Лучше выжду полгода и защищусь в НИИ Генома.

Крыс вздохнул и уточнил:

— Уверена?

— Да. Сейчас позвоню Селезневу и извинюсь.

— Не надо, — сказал Крыс. — Я сам его наберу, все равно у меня к нему есть вопрос. Ладно, С. Пилипенко, не расстраивайся. Все это на самом деле ерунда. Ну, пока!

С этими словами он привстал на цыпочки, чмокнул супругу в губы и стремительно отбыл по своим загадочным утренним делам.

Светлана проводила его потухшим взглядом. Почему-то она думала, что он останется, чтобы утешить и поддержать ее. Наверное, бессмысленно ждать таких проявлений от самого холодного и жестокого негодяя в Галактике.

Спустя сорок минут Светлана со всех ног бежала по гулкому коридору «Золотых мозгов» в поисках аудитории, где должна была проходить предзащита. Она знала, что кроме нее сегодня выступают еще несколько соискателей, и надеялась, что комиссия пока не разошлась.

Из упомянутых сорока минут двадцать она сидела, обхватив голову руками и постигая собственное ничтожество, пять — собирала и распускала волосы, не в силах решить, как лучше. И оставшиеся пятнадцать — гнала флаер на предельно разрешенной в черте города скорости.

Нужная аудитория наконец нашлась. Из-за двери доносились голоса. Светлана приоткрыла дверь, приникла глазом к щели — и застыла.

Аудитория была совсем маленькая, с несколькими рядами парт и электронной доской на дальней стене. За партами, спиной к двери, сидела ученая братия. Светлана по затылку опознала Селезнева. Светловолосая голова рядом, очевидно, принадлежал Элле Буран — соседке Селезнева по даче — которая любезно согласилась оппонировать на защите. И еще один затылок Светлана узнала без труда: складчатую лысину великого профессора Рябова. Сейчас она была неестественного кирпично-красного оттенка.

А у доски стояла Светлана Пилипенко. И рассказывала слушателям о рачке-дуболоме.

Увидев себя со стороны — скажем, на видеозаписи, которую сделали без нашего ведома — очень часто мы испытываем легкое или не очень легкое разочарование. Но сейчас, глядя на свою копию, Светлана никакого разочарования не испытала. Наоборот, никогда еще она не выглядела такой сильной, властной и непоколебимой. Казалось, это не комиссия собралась, чтобы оценить ее знания, а она сама аттестует ученых мужей.

Предзащита, по-видимому, близилась к концу. Ложная Светлана Пилипенко уже добралась до отличительных признаков, которые позволяли классифицировать рачка как представителя щетиноротых. Одна за другой падали в пространство тяжелые, полные сурового осуждения фразы. Человек, говорила лже-Светлана с холодной яростью, который видел ротовые щетинки и все равно отнес беззащитное ракообразное к жаброногим, раскрыл себя как абсолютный профан и заслуживает глубочайшего…

Под этим потоком критики лысина профессора Рябова вздрагивала и все больше наливалась тяжелой краснотой, а сам он издавал отрывистые «Но позвольте!.. Нет уж!..» — пытаясь вклиниться в монолог, но лже-Светлану было не остановить. И лишь дойдя до конца своей обличительной тирады, она перевела дух и светским тоном промолвила:

— Вы, кажется, что-то хотели добавить? Прошу вас.

Профессор Рябов прочистил горло.

— Послушайте, — начал он, — признаю, что в ваших словах есть малая толика справедливости. Я в самом деле допустил ошибку. Но это вышло непреднамеренно. Я атрибутировал рачка-дуболома по образцам, которые мне доставили с Пенелопы. К сожалению, образец, по-видимому, был изготовлен неаккуратно, и ротовые щетинки не сохранились…

Глаза лже-Светланы при этих словах сверкнули. Танцующей походкой она приблизилась к парте, за которой сидел несчастный профессор, и нависла над ним.

— Похоже, — молвила она мягким, издевательски-сочувственным тоном, — мы наконец добрались до корня проблемы: космозоолог, сросшийся со своим креслом, мертв для науки. Настоящие открытия совершаются в поле!

Это был удар ниже пояса: привязанность профессора Рябова к родному кабинету давно уже стала притчей во языцех. Даже на конференции, проходившие за пределами Москвы, он выбирался очень редко и неохотно, а в экспедиции не ездил уже лет тридцать, если не больше.

— Браво! — крикнул жестокий Селезнев, который из экспедиций буквально не вылезал.- Парируйте, коллега, если сможете!

Прическа Эллы Буран затряслась от сдерживаемого смеха. Рябов крякнул. А лже-Светлана внезапно подняла голову и взглянула прямо в глаза Светлане-настоящей.

Та от неожиданности выпустила из рук дверную ручку и отшатнулась. Последующих реплик она не расслышала, но вскоре заскрипели отодвигаемые стулья и зашелестела одежда: предзащита закончилась.

Светлана поспешно отступила по коридору и свернула на темный пролет запасной лестницы. Хлопнула дверь, мимо стремительно пролетел красный, как калифорнийский рак (Procambarus clarkii), Рябов в окружении своих коллег по ученому совету. Затем неспешно прошествовали соискательница и ее группа поддержки. Возле выхода на лестницу лже-Светлана притормозила и сказала:

— Я на минутку, встретимся в буфете.

Элла Буран — очень милая улыбчивая женщина — обняла ее и сказала:

— Света, это было прекрасно! Если вы сохраните этот боевой задор до защиты, Рябова вынесут ногами вперед, это уж точно.

— Я постараюсь, — скромно ответила лже-Светлана и вышла на лестницу.

И превратилась.

Некоторое время они смотрели друг на друга молча. Светлана не выдержала первая.

— И что это было? — спросила она напряженно.

— Ничего, — невозмутимо ответил Крыс. — Я же тебе говорил, что все это ерунда: полчаса позора, и Рябов подписал мне допуск к защите.

Светлана подумала, что в эти полчаса позору и осмеянию подвергся отнюдь не Крыс, но вслух этого говорить не стала. А он тем временем продолжал:

— На защиту я тоже схожу сам. Все эти мероприятия вообще не стоят того, чтобы о них думать. А ты лучше подумай вот о чем: у этого рачка очень интересный…

— Но это же будет нечестно, — промямлила Светлана.

Крыс поднял брови:

— Ну и что? Мы оба знаем, что диссертация у тебя хорошая, и написала ты ее сама. Защита — это просто формальность. Какая разница, кто будет стоять на сцене? — Он помолчал, затем добавил: — Я не хочу, чтобы ты еще полгода расстраивалась и переживала из-за того, что не защитилась сейчас. Вообще не хочу, чтобы ты расстраивалась.

Глазам вдруг стало горячо, и Светлана быстро сморгнула выступившие слезы.

— Ты замечательный, — сказала она дрогнувшим голосом. — Спасибо! Но на защиту я пойду сама. Подумаешь, полчаса позора.

— Вот это правильный настрой, — ухмыльнулся Крыс. — Так держать, С. Пилипенко! Не дрейфь, я обязательно приду тебя поддержать.

Абсолютно любой человек имеет право присутствовать на защите диссертации, слушать, конспектировать и даже задавать вопросы. С другой стороны, это не такое уж увлекательное мероприятие, так что круг слушателей на защитах обычно ограничивается родственниками и друзьями диссертанта, а также учеными, которые интересуются смежными темами. И уж точно «Золотые мозги» еще не видели группы поддержки большей, чем та, что собралась на защите С. Пилипенко.

В первом ряду, помимо членов ученого совета, конечно же, сидели гордый научрук И.Селезнев, а также его коллега и по совместительству муж соискателя К.Крокрыс. Были здесь, разумеется, и оппоненты — улыбчивая Элла Буран и именитый космозоолог с моржовыми бивнями, тоже большой друг научрука. Что же до остальных зрителей, зал под завязку забила публика совершенно не академического вида. Таких людей — а также представителей иных рас — скорее ожидаешь увидеть в злачном притоне или на горящей палубе захваченного корабля, но не под сводами Президиума Академии Наук.

— Кто это такие? — спросил профессор Рябов, председатель диссертационной комиссии, обводя зал недоуменным взглядом.

— Это вольные слушатели, — с готовностью отозвался К.Крокрыс со своего места.

Прозвучало это как «вольные стрелки» и ровным счетом ничего не прояснило. Но тут зал разразился хриплыми воплями, выражая тягу к знаниям, и профессор Рябов решил не углубляться в детали и открыл заседание.

О, как бы хотелось Светлане повторить фурор, который ее доппельгангер произвел на предзащите. Увы, слишком велико было волнение и слишком много ужасов она успела напредставлять себе заранее. Ее голосу недоставало твердости, она оговаривалась, поправлялась и мямлила. Говоря беспристрастно, ее доклад нельзя было назвать шедевром ораторского искусства.

Но что бы она ни сказала, все вызывало горячую поддержку зала. Любую новость из жизни рачка-дуболома аудитория встречала одобрительным ревом, аплодисментами и свистом. В какой-то момент вольные слушатели воодушевились до такой степени, что начали палить из бластеров в воздух. Это уж вовсе не лезло ни в какие ворота. Тогда К.Крокрыс поднялся со своего места, повернулся к залу лицом и с полминуты стоял так, меряя аудиторию холодным взглядом, пока самые экзальтированные гости не осознали, что слегка перегнули палку, и не убрали оружие.

Наконец доклад закончился. Коротко и доброжелательно выступили оба оппонента, и настал момент, которого Светлана страшилась больше всего: председатель комиссии осведомился, есть ли у кого-то из присутствующих вопросы к соискателю.

В зале повисла напряженная тишина. Члены ученого совета переглядывались и ерзали на своих местах. Почти все они были друзьями Рябова и планировали хорошенько погонять жертву — но теперь что-то засомневались в своих намерениях. Затылками они ощущали пристальные взгляды вольных слушателей. Воцарившееся молчание было полно угрозы. Одинокий щелчок, раздавшийся в тишине, заставил всех вздрогнуть: как будто кто-то расстегнул кобуру, чтобы при необходимости быстрее выхватить бластер…

Спустя несколько минут, тянувшихся словно вечность, председатель вынужден был признать, что вопросов, похоже, ни у кого нет, и пригласил коллег на тайное голосование. А еще чуть позже С. Пилипенко поздравили с присуждением ученой степени. А красная от смущения и радости С. Пилипенко, следуя древнему обычаю, пригласила всех присутствующих на банкет.

На банкете поначалу ученые мужи (и дамы) чувствовали себя слегка неловко. Но вольные слушатели оказались очень компанейскими людьми и нелюдьми, и спустя всего несколько тостов атмосфера в банкетном зале установилась самая дружеская и непринужденная. Все болтали и смеялись. Профессор Рябов перестал обиженно хмуриться и зацепился языками с каким-то очень толстым человеком в черном латексном костюме. Две лысины сдвинулись над звездным атласом. Похоже, впервые за десятилетия профессор-домосед планировал наконец покинуть уютное кресло и отправиться в экспедицию.

Светлана во главе стола сияла и принимала сыпавшиеся со всех сторон поздравления. Супруг ее сидел здесь же рядом и был необъяснимо мрачен. Внимательный Селезнев заметил это и осведомился, в чем дело.

— Вы что, не заметили? — спросил Крыс отрывисто. — Какая-то скотина на тайном голосовании закатила черный шар.

Селезнев ответил, что закинуть на голосовании один-два черных шара — поступок невинный и в каком-то смысле даже благой: это можно считать подтверждением того, что защита проходила не формально и члены ученого совета ответственно подошли…

— Ну-ну, — сказал Крыс. — Я вычислю ублюдка, и тогда посмотрим, посчитает ли он свой поступок невинным…

Разговор свернул в какую-то сомнительную сторону, и Селезнев постарался сменить тему.

— Послушайте, — сказал он, — а когда наконец вы сами получите ученую степень?

Вопрос этот волновал его уже давно. Его тяготило, что соавтор, один из ярчайших космозоологов эпохи, не имеет даже аттестата о школьном образовании, не говоря уж о чем-то большем. Увы, достаточно тщеславный в других сферах жизни, в этом вопросе самый холодный и жестокий негодяй в Галактике оставался поразительно равнодушным. Вот и сейчас он спросил:

— Зачем мне ученая степень?

— Тогда вы могли бы оппонировать вашей дорогой супруге, — нашелся Селезнев.

— Не мог бы. У вас на Земле это называется «кумовство» и не поощряется.

Селезнев вынужден был признать его правоту.

— Но, — продолжал он, — зато вы могли бы оппонировать ученикам профессора Рябова.

В глазах Крыса вспыхнул мстительный огонь. Селезнев решил ковать, пока горячо.

— А еще, — добавил он тоном змея-искусителя, — академикам МАН дважды в год выделяются ведомственные путевки. А членов ученого совета всегда приглашают на банкет…

Крыс развернулся к нему всем корпусом, и Селезнев понял, что задел правильные струны.