Кабинет

Никогда заранее не знаешь, когда он войдет.

Некоторое время он не решается толкнуть дверь, но я уже угадываю его присутствие. Не потому, что скрипят старые половицы. А потому, что бешено колотится сердце.

Вот-вот тревожное ожидание оборвется. Еще немного - и, скосив глаза, я увижу свой локоть - нет, скорее - худую кость, торчащую из рукава. Значит, я обретаю плоть и делаюсь видимым.

Мгновения, вечность... Эти слова бессмысленны. Я могу быть здесь и еще в сотне мест одновременно. И не уверен, что существую хотя бы где-нибудь.

Где-то в дальних комнатах слышатся шаги. Крики: куда запропастился Мэтью? кто-нибудь его видел?

Мальчик беспокоится - его ищут и не могут найти. Он не знает, что, прикрыв потом дверь с той стороны, он вновь вернется в мгновение, когда стоял у двери, переминаясь с ноги на ногу, и раздумывал, заходить ли ему в кабинет.

Он задумчиво бродит вдоль книжных полок, склонив голову набок и с улыбкой наблюдая, как выставленный указательный палец мгновенно покрывается пылью. Выдумав однажды эту забаву, он уже не хочет от нее отказаться.

Старые книги притягивают пыль. Пыль - благородная примета времени. У меня в голове до сих пор живут отголоски расхожих истин, которые мне внушали в той, другой жизни.

Маленький мальчик... Пока что он не понимает, о чем все эти книги.

Совсем маленький мальчик еще не знает, чего следует бояться.

Не дай бог кто-то войдет следом за ним и увидит нас... Тут нет зеркал, но я всегда могу увидеть себя со стороны, если захочу. Уверен: отец и мать мальчика пришли бы в ужас, увидев, у кого на коленях сидит сейчас их сын.

Эта комната для меня - временное пристанище. Одно из многих других.

Я уже плохо помню, как попал сюда. Со мною что-то произошло - что-то, о чем не получается вспомнить. Я вдруг сделался легким, словно перышко. И научился проникать сквозь стены.

С тех пор я сделался безмолвным... Хотя, возможно, я и прежде был таким. Мучился от собственной немоты и потому еще больше страдал от нереализованных чувств.

Я смотрю на мальчика и улыбаюсь, не в силах вымолвить ни слова. Я весь в своей улыбке. Возможно, кто-то назвал бы ее отвратительным оскалом... Все, что я чувствую, я вкладываю в свою улыбку.

Мне бы хотелось раздобыть для него какую-нибудь игрушку. Маленькие дети любят игрушки. Что-нибудь, что скрежетало бы, наполняя кабинет звуками. Что-нибудь, во что любят играть маленькие мальчики. Какого-то послушного робота с невыразительным лицом или что-то на колесах. Возможно, игрушечный автомобиль - я почему-то уверен, что родителя покупают сейчас детям такие игрушки.

Маленькие мальчики создают миры, видимые только им самим. Населяют пространство несуществующими образами. Выдумывают двери, послушные только им. Такие, например, как дверь в кабинет.

- Ты обманул меня: здесь нет никакого кабинета, - обиженно говорит сестра, поджимая губки и капризно топая ножкой. Мальчик удивленно пожимает плечами: он не знал, что пространство иногда способно искривляться, скрывая что-то от посторонних глаз.

Ведь это наша с ним тайна. Только наша.

- Почитай мне, - просит он. И стаскивает с полки увесистый книжный том, тайно гордясь, что поднимает такую тяжесть.

Наверняка, его дедушка - нестарый еще человек с румянцем на щеках. Такой румянец появляется, когда заботишься о своем здоровье. Он регулярно наносит визиты к врачу. Совершает пешие прогулки, даже - пробежки. На мальчика смотрит строго, поверх очков. Иногда грозит ему пальцем - не шали. Он знает, как делать деньги, и очень горд этим. И ему всегда некогда.

Наверняка, мальчик стесняется попросить его: дедушка, почитай мне!

Какое лицо сейчас у меня? Есть ли на нем румянец? Или оно мертвенно-зеленое, с пустыми глазницами?

Я посадил его к себе на колени. Взял в руки книгу.

Кем я был раньше? Кем-то совсем другим.

Он выдумал меня. Выдумал из обрывков страшных историй, которые рассказывает ему на ночь сестра. В темной-темной комнате, - начинает она, и это только прелюдия, тем более страшная, чем более спокойным голосом говорит сестра. Отдай мою руку... - кричит она в завершение истории, делая страшные глаза, которые не видно в темноте. И он вздрагивает от страха, и они оба нервно смеются, внушая себе, что им совсем не страшно. И еще плотнее вжимаются в одеяло, надеясь на его защиту. А потом долго и беспокойно ворочаются, не в силах подумать о чем-то другом.

Эти мужчины, которые напали на меня тогда... Перед тем, как все оборвалось, чтобы начаться вновь, они кричали что-то о своих детях. О том, что нельзя надеяться на правосудие, и надо действовать самим. У них были искривленные злобой лица. Они порвали на мне пиджак. Били, душили меня...

Нет... Я уверен, что все это было не со мной.

Это было в той передаче по телевизору, которую смотрели его отец и мать - мать, полуобнаженная, доставала из комода пеньюар, а отец лениво следил за ней краем глаза.

И которую они поспешно выключили, когда мальчик приблизился. Неловко переглядываясь между собой... Не все ли равно, что было включено в этот момент?

Они были уверены, что он уже спит. А он прибежал рассказать им о каком-то своем очередном маленьком открытии. Им особенно уютно жить в этом большом, недавно купленном старинном доме, если они знают, что где-то существует зло и опасность. Опасность для других детей - не для их ребенка, нет.

Но мальчик успел увидеть, нет, скорее почувствовать, что от него что-то скрыли. Что-то, таящее угрозу.

Я вижу со стороны его и себя. Он сидит у меня на коленях, я читаю ему. Нет, - делаю вид, что читаю, - я ведь безмолвен. Но мальчику этого достаточно. Мальчику хорошо, и он не хочет уходить.

Сегодня, словно угадав мое желание, он приволок с собой сюда игрушечный поезд. Излюбленную детскую игрушку на протяжении нескольких последних веков.

Мальчик сидит у меня на коленях, а рядом со скрежетом катится поезд. Мальчику весело и уютно. А мне хочется как можно крепче прижаться к нему... Но только ни в коем случае не напугать.

Со стороны это выглядит забавно, как на детских картинках. Меня и раньше привлекало все детское - так же, как и сами дети. Возможно, я - добродушное привидение, которое рисуют в комиксах.

Я внушаю себе, что выдуман мальчиком. Поэтому я всегда смотрю на себя его глазами. С ним я становлюсь персонажем доброй детской сказки. Именно с ним. И именно до тех пор, пока он меня не боится.

Я - неотъемлемая часть комнаты, выдуманной мальчиком.

Неосязаемые поверхности накладываются друг на друга в единственном сочетании, позволяющем мне хотя бы на время обрести плоть.

Я возник, когда мальчик впервые толкнул дверь.