Каэларис. Восьмое сердце.

Иногда всё меняется за один вечер.

Не за год. Не за решение, которое долго зреет. Просто в какой-то момент ты идёшь домой привычной дорогой через парк, и мир вокруг тебя — тихий, серый, понятный лондонский мир — делает что-то, чего не должен делать никакой мир. Он ломается.

Макс Уильямс шёл домой в обычный вторник. Ему было четырнадцать лет. За плечами — школьный рюкзак с учебниками, в кармане — мобильный с треснутым экраном, в голове — остатки контрольной по истории, которую он, кажется, написал неплохо.

Ничего особенного. Обычный день.

Но небо над Хэмпстедским парком треснуло.

Не так, как трескается лёд или штукатурка. Так, как трескается пространство — аккуратно, по прямой линии, от горизонта до горизонта. Будто кто-то провёл по небу острым ножом и края разошлись, открывая что-то за ними. Что-то золотое, живое, пульсирующее.

Макс остановился посреди дорожки.

Медальон на его груди — небольшой, серебристый, с выгравированным символом из восьми лучей, который он носил сколько себя помнил — стал горячим. Не тёплым. Горячим, почти как ожог.

А потом мир Лондона исчез.

И начался другой.

Это история о том, как четырнадцатилетний мальчик из Хэмпстеда оказался в центре чужой войны. О том, что он потерял. О том, что нашёл. И о том, что некоторые двери закрываются навсегда — и иногда это правильно.

Но сначала — о вторнике.

О последнем обычном вторнике.