Кафе "У Хоттабыча"

Июнь в Питере выдался тоскливым.

Небо, набрякшее влагой, сутки напролёт сочилось мелкой, противной моросью, превращая двор-колодец на Лиговке в подобие каменного мешка, наполненного сыростью и эхом чужих шагов.

Наташа стояла у окна своей квартиры на первом этаже и смотрела, как по истёртому булыжнику мостовой разбегаются круги от редких капель. Время здесь действительно застыло. Казалось, ещё мгновение и из подворотни вынырнет ростовщик в сюртуке или городовой при шашке. Вместо этого из арки вырулил курьер на велосипеде, матерясь в голос, объезжая лужу.

Кафе «Кофейня» занимало бывшую коммунальную кухню.

Помещение с лепниной на потолке, которую Наташа собственноручно закрасила белой краской, не подозревая о её ценности, и огромным окном, выходящим во двор.

Дела шли… никак. Три столика из пяти пустовали, кофемашина пыхтела вхолостую, а вчерашний капучино пришлось вылить. Денег едва хватало на аренду и закупку дешёвых зёрен кофе у оптовиков.

Наташа поправила съехавшую с плеча бретельку сарафана, зябко повела плечом.

Двадцать девять, почти тридцать. Возраст, когда подруги уже обзавелись семьями, ипотеками и детьми, а у неё — только этот угол с разбитой плиткой и долги.

Из личной жизни — воспоминания о предательстве десятилетней давности, когда первый парень, Сашка, сбежал к её же подруге, напоследок бросив: «С тобой, Наташа, как в склепе. Ни страсти, ни огня». Отец ушёл от них с матерью, когда Наташе было двенадцать.

Просто собрал чемодан и ушёл к другой, даже не обернувшись. С тех пор внутри, там, где должно быть тепло, зияла холодная пустота. Мужчины стали существами из другого мира: опасными, лживыми, способными сделать больно в любой момент. Легче было не подпускать их вовсе.

Взгляд скользнул по окнам дома-кольца.

Напротив, в квартире номер сорок два, горел свет. На подоконнике, как на театральных подмостках, восседали двое.

Чёрная кошка, изящная, как статуэтка из египетской гробницы, и рыжий кот — наглый, лохматый, с мордой, выражающей глубочайшее презрение ко всему миру.

Кошка, которую Наташа про себя называла Бастет (за египетский разрез глаз), застыла в неподвижности. Рыжий Хотеп (имя пришло само, созвучно «хотеть») лениво наматывал хвостом круги.

— Хорошо вам, — прошептала Наташа, касаясь пальцами холодного стекла. — Есть друг у друга. А у меня никого.

В этот момент во дворе появилась ещё одна фигура.

Женщина в непромокаемом плаще, с потрёпанным планшетом в руках. Она остановилась у стены, на которой висело объявление, приклеенное скотчем.

«Вниманию жильцов! Производится историко-культурная экспертиза для сноса ветхого фонда (литер Б)».

Женщина, её звали Виктория, смотрела на эту бумажку так, будто та сообщала о смертном приговоре близкому человеку.

Наташа видела эту женщину впервые, но что-то в напряжённой спине незнакомки, в том, как она сжимала лямку планшета, отозвалось внутри щемящей нотой.

Коты на подоконнике синхронно повернули головы, проводили Викторию взглядами, а затем уставились прямо на Наташу. Ей показалось, или в глазах рыжего мелькнуло что-то похожее на иронию?

Из подъезда вышел сутулый старик с огромным рюкзаком, доверху набитым чем-то, издававшим при каждом шаге подозрительный звон. Профессор Генрих Вениаминович, по прозвищу Хоттабыч.

Живая легенда двора: археолог, в одиночку, кажется, раскопавший пол-Израиля в своей голове. Он помахал Наташе рукой и крикнул, перекрывая шум дождя:

— Наташа! Я завтра уезжаю! Зайди, присмотри за кошаками! Я им всё объяснил, они не кусаются!

— Хорошо, Генрих Вениаминович! — отозвалась Наташа.

Старик скрылся в арке. Наташа ещё раз взглянула на незнакомку, которая наконец оторвалась от объявления и пошла прочь, низко опустив голову. Двор опустел. Только коты на подоконнике продолжали свой безмолвный спектакль, и в их неподвижности чувствовалось ожидание. Словно вся эта промозглая питерская сцена — двор, дождь, две одинокие женщины и древний профессор — была лишь декорацией к чему-то, что вот-вот должно было начаться.