Как дожить до тридцати

Я считаю, что каждый в равной степени умирает неудачником, потому что человек редко получает от жизни желаемое. А еще к концу пути человек пытается понять – как он попал в ту задницу, в которой коротает дни.

Что тут судьба, а что просто случай.

Мне всего двадцать лет, а душа успела очерстветь как забытый кусок хлеба на подоконнике. И потому стало интересно - в чем закономерность именно моей истории. Где тот первый поворот в жизни, после которого судьба свернула в канаву.

На моем пути было много ошибок, но первый удар по судьбе произошел не по моей вине...

Мальчику просто не повезло.

Если бы родители не сгорели в той аварии… Если бы их сердца бились дольше, хотя бы до совершеннолетия… Я был бы другим сейчас – не грыз ногти от стресса, не спал бы в прокуренной комнате с облезлыми обоями и мыслил бы в позитивном ключе.

В детский дом я попал очень рано…

Лица мамы и папы стерлись как детский рисунок на асфальте после дождя. Остались лишь обрывки воспоминаний – женский ласковый голос и папины руки, пахнущие машинным маслом…

Я помню тот день. Помню до мурашек.

Они оставили меня одного в квартире, заверив, что вернутся до финальных титров мультфильма. Обычно так и было – входная дверь скрипела, едва затихала заставка. Я даже не замечал, что они уходили, но в тот вечер я досмотрел до титров, а потом экран погас, за окном сгустилась тьма…

Родителей всё нет…

Что бывает, когда ребенок дома один?

Шкаф за спиной задышал как живой – его зеркальные дверцы запотели от моего страха… А потом тени по углам зашевелились, будто там прятался кто-то с длинными пальцами и острыми зубами.

Диванные подушки превратились в монстров, узоры на обоях извивались как змеи, скрип паркета отдавался в висках дьявольским смехом. Уличные фонари моргали за окном, словно подмигивая невидимому палачу.

Ветер шептал в щелях оконной рамы – Они не вернутся… Тебя бросили…

От страха я прижался к еще теплому телевизору – в нём еще плескались остатки жизни. Но потом прошли часы, он остыл, а голод скрутил живот в тугой узел.

Жути добавляли стучащие в дверь незнакомцы. Их липкие голоса твердили – Открой, малыш, мы друзья…

Мама с папой учили – за каждой улыбкой незнакомцев скрываются клыки.

Я молчал, пока дверь не вздрогнула от удара лома.

Люди в униформе органов опеки вошли в квартиру.

Я был маленький и плохо понимал, что к чему, но фразу – Мамы и папы больше нет – Запомнил навсегда…

Господи, ни одному ребенку не пожелаю такого…

Лучше с рождения не знать родительской любви, чем потерять её…

А дальше – любимое мною бюджетное учреждение…

…

Я вышел ростом и лицом – спасибо матери с отцом. И даже пару книг осилил прочитать за короткую на тот момент жизнь. Из этого следует - что с генетикой у меня всё хорошо. Именно поэтому в детском доме я не смог сойти за своего…

Я стал тем самым камнем на дороге – который хочется пнуть, потому что он плохо лежит. Той самой торчащей веточкой дерева, которую хочется сорвать по пути и выкинуть.

Ко мне цеплялись, проверяли на прочность, били, пинали под зад, плевали в кашу и опрокидывали тарелку с супом на голову. Утром я находил в тапочках осколки лампочки, а в салате - тараканов…

Дежурный по спальне стабильно каждый вечер выливал мне на подушку компот, и я спал в липкой луже, пахнущей гнилыми яблоками. Очень часто мне лепили жвачку на волосы, и я ходил плохо остриженный…

- Ты как клоп! – Шипела старшая девочка, выбивая из рук тетрадку – Тебя давить надо!

Я всё гадал - чем заслужил такое отношение… Может, глаза слишком светлые? Или молчу лишний раз, когда нужно ответить?

Воспитатели наблюдали за издевательствами сквозь сигаретный дым. Их лица напоминали старые стертые монеты. Отчасти их равнодушие понять можно – не работа, а дерьмо – куча визгливых никому ненужных детей и низкая зарплата.

Тут даже если захочешь проявить человеческие качества – не получится.

Такими темпами - конец закономерен.

Мальчишка бы сгинул.

Меня бы сломали и изуродовали характер. Я бы вырос забитым и зашуганным, если бы не он…

…

В тот день мне устроили темную.

Накинули на тело плотное, воняющие потом и мочой одеяло и начали бить толпой. Первый удар сапогом попал в бок – было больно, будто воздушный шар лопнул под ребрами.

Второй раз ударили в живот, и я выдохнул собственную рвоту… А потом третий, четвертый… Тело дергалось как на проводах под напряжением, и дышать было тяжело…

- Сука, сопляк! – Хрипел кто-то сверху – Просто сдохни тихо, а?

Я подумывал послушаться и тихонько умереть…

Но вдруг – рёв! Звериный нечеловеческий крик!

Одеяло сорвалось, и в щель света ворвался он – взъерошенный, с рассечённой бровью, беспорядочно машущий кулаками мальчишка.

Они дрались как крысы в клетке – без правил, с хрустом хрящей и детским смехом зрителей.

Когда всё закончилось, у него был разбит нос, а у моего недруга выбиты зубы.

Только мой защитник в отличии от него не плакал… Даже не скривился… Просто высморкал кровь на плинтус и продолжил угрожать расправой окружающим…

Если вспомнить – я его никогда плачущим и не видел…

- Зачем? – Спросил я.

- Из-за прихоти… - Ответил он.

…

Как выяснилось, он был очень прихотливый и по своей прихоти продолжал заступаться за меня. Врывался в драки как ураган в прогнивший сарай. Получал сдачи и даже палец сломал однажды, но лишь усмехался, разминая окровавленные костяшки.

- Видал, как он кипятком ссался, когда я ему ухо прокусил? – Он был ненормальный…

Герой с заплатками в трениках.

Мужественный? – Нет. Он был как ржавая пружина – согнешь, и она выстрелит прямо в глаз.

Несгибаемый? – Скорее безумный. Окружающие быстро смекнули – побьешь его сегодня, уже завтра он подкараулит тебя в узком коридоре и ударит тяжелым предметом по голове.

Он не воспитывал меня – ковал.

Заставлял жевать щебень - чтобы зубы крепли…

Новоиспеченные друзья дрались спина к спине, и не важно в какой локации – вонючий коридор детдома, заброшенная стройка, усыпанный пивными бутылками двор хрущёвки, подъезды с обоссанными углами.

Мы получали пиздюлей так часто – что синяки стали вторым слоем кожи.

Наши побеги стали ритуалом.

- Слышь, книжный червь. – Он отвлекал меня от чтения и швырял скомканным книжным листком. – Пиздуй за мной, пока бабки не засекли.

Мы грабили ларьки у вокзала.

Он отвлекал продавщицу похабными анекдотами, а я запихивал за пазуху пачки дешевых сигарет.

Уже вечером на заброшенной стройке мы пили самогон из пластиковых бутылок, пока ребра не немели от смеха.

Крыша над головой была дырявой как жизнь… Луна светила в отверстия перекрытий, будто насмехаясь над нашими перспективами.

Я правильно понял её намек и однажды твердо заявил ему – Хватит! Ты научил меня драться, а я научу тебя не сдохнуть в тюрьме.

Он сопротивлялся образованию как мог - плевался, матерился, рвал подаренные книги, но я впивался в друга как клещ.

- Скажи “человекообразный” вместо хуеподобный! И прочти хотя бы оглавление еб твою мать! – Порой мои нервы сдавали…

Постепенно друг стал похож на прирученного дикобраза – ворчал, но слушал.

Через два года он уже цитировал “Мастера и Маргариту” и сдавая мне экзамен, заявлял – Это, бля, про справедливость, да?

Он стал моей семьей. Нередко мы грызлись между собой, но никогда не обижались друг на друга. И поскольку семья у меня уже была - я не желал другую.

Когда ко мне приезжали потенциальные опекуны в дорогих костюмах – я изображал психа. Рвал рубашку, орал матерные стихи Есенина и плевал им в лицо.

Он стоял за углом, давясь смехом.

И таким макаром в восемнадцать лет нас выплюнули на улицу как жвачку.

Не знаю, что произошло за столько лет, но родительская квартира была разграблена и уничтожена.

По первой мы спали на матрасах, ворованных с помойки, и заваривали чайный пакетик по двенадцать раз. Каждое утро он кричал на ухо – Вставай! Работать надо!

Мы пытались встать на ноги.

Я поступил в институт на богатого, он занялся музыкой и подрабатывал грузчиком в продуктовом.

По вечерам друг брал гитару и орал в кабаке лирические песни. Девушки вились вокруг него как рыбки на прикормке. Он ухмылялся, цеплял их на крючок, делал всё – что хотел, а потом выбрасывал как пустые пачки из-под сигарет.

Морально разлагаться мы, кстати, тоже не забывали.

В редкие выходные мы пили дешевый портвейн, лежали на полу, курили и смотрели на луну сквозь дырявые шторы.

Он был моей тенью, моей совестью, моим проклятьем.

Мы осколки одного ножа.

Я знал – если упаду, он поднимет.

…

Скоро настанет этап полюбить эту жизнь…

Так я думал…

Ведь молодость – тот период, когда нужно отвоевать от жизни свой кусок мяса пожирнее, теплое место у костра и красивую женщину. Ведь мужчин, желающих красивых женщин, на планете гораздо больше, чем красивых женщин.

Я точно знал, пока мы вместе – ничего не страшно.

Нам всё по силам.

Я оказался прав и ошибался одновременно…

При очередном выступлении в местном кабачке он закашлялся так, будто легкие рвались наружу через горло.

Пара капель крови долетела до первого ряда пьяных фанаток. Девчонки визжали, думая, что это часть шоу.

Он ухмыльнулся, вытер рот рукавом и допел последние слова куплета – Эхх, жизнь – злющий сутенер, а мы все её шлюхи…

Раковина в туалете превратилась в алтарь смерти.

Каждый день я оттирал её от кровавых брызг. Зеркало стало мутным, словно сама смерть плевала в отражение.

…

Диагноз прозвучал как приговор.

- Рак. Третья стадия. – Произнес он как ни в чем не бывало. Будто прогноз погоды сказал, сука бесчувственная!

Он не плакал. Не рвал на себе волосы. Просто закурил и смотрел на привычную луну.

А я онемел…

Внутри все застыло как бетон.

На поздних консультациях врач говорил что-то про метастазы и паллиативную помощь, но эти слова лишь подбрасывали могильную землю прямо в душу…

Первая мысль - спасти его любой ценой.

Я пытался заработать денег…

Ушел из института. Дышал на заводе металлической стружкой, разгружал фуры по ночам, чистил канализации. Спал по три часа, жевал на бегу таблетки кофеина, чтобы побыстрее заложить квартиру в банк.

Денег все еще неприлично мало…

Я нашел решение в подъезде на расклейке объявлений между “сниму квартиру” и “сниму шлюху”.

Номер телефона был выдран вместе с куском штукатурки.

Опыты на людях за вознаграждение...

…

Лаборатория располагалась в северной окраине города в подвале ничем не примечательного дома. Воздух вонял антисептиком и отчаянием. Меня встретил уставший от жизни мужик в засаленном халате – лицо как мокрая тряпка, а глаза лишены сострадания.

Им требовались идеально здоровые и откровенно тупые люди...

- Подопытный номер четырнадцать. – Бросил он, просовывая бумаги под нос – Подписывай или уебывай отсюда…

Я подписал…

После слов про смерть от аллергии и отказ органов - текст расплылся в глазах и читать дальше перехотелось.

Первая инъекция впилась в вену как раскаленная спица. Ощущение, словно под кожу запустили рой ос. Чтобы не дергался - меня привязали ремнями к кушетке и в лежачем положении, я мог любоваться заплесневелым потолком...

- Что… что вы вкололи? – Выдохнул я, чувствуя, как распухает язык.

- Вакцина называется “прогресс” – Ответил лаборант, записывая что-то в блокнот – Держись, герой.

На третий день начался зуд. Сначала между пальцев – будто личинки копошились под ногтями, а после перекочевал на спину, шею, веки… Кожу осыпало красными волдырями, которые хотелось содрать до мяса…

- Прекратите! – Орал я, когда медсестра вводила новый препарат. Сука! Зачем заливать в вены кипяток! – Что, это, блядь, такое!? – Вопил я.

- Будущее. – Усмехнулась она, закатывая мой рукав. Всё предплечье было усеяно следами от игл.

По ночам тело горело. Я закусывал ткань зубами и выл в подушку, чтобы не разбудить соседей по камере – таких же опустившихся людей. Зуд проникал в кости, в мозг, в душу… Мне снилось, что я заживо сдираю кожу, а под ней тысячи жуков…

Деньги платили наличкой, хотя я был уверен, что нас убьют…

Я пересчитывал купюры в туалете пока санитары долбились в дверь и орали – Четырнадцатый! На укол!

…

Последний сеанс…

Мне вкололи что-то черное и густое как смола. Тело целиком начало пульсировать как сердце на открытом воздухе… Глаза слезились, а в горле появился привкус жеванных пальчиковых батареек.

- Что… что вы сделали? – Зашипел я, хватая медсестру за халат.

Она вырвалась, поправляя очки.

- Мы просто выполняем свою работу, а ты свою. Терпи.

День, когда я вышел на свободу, был дождливый… Зуд не проходил, я брел по улице, царапая руки до крови и думал о друге – о том, как он сейчас кашляет в подушку…

Надеюсь, успею...

Дома, он лежал на матрасе бледной тенью себя прежнего. - Дождался все-таки... - Сказал он...

Грудная клетка поднималась рывками, мотор внутри искрился и работал на последних оборотах. Я сидел с краю, сжимая его руку – пальцы были холодные как гильзы, которые мы выкапывали в детстве…

- Эй, книжный червь… - Голос напоминал скрип ржавых качелей – Не корчи рожу, будто я помер уже. – Он усмехнулся, но смешок превратился в кашель.

На губах выступила розовая пена. Я вытер её рукавом, стараясь не смотреть на салфетки в углу – все в бурых пятнах…

- Заткнись. – Буркнул я, но сам задыхался от кома горечи в горле – Завтра поедем к тем врачам, которых я нашел… Они…

Он перебил, сжав мою ладонь хваткой слабее, чем у ребенка.

- Пиздишь как дышишь. Всех денег в мире не хватит, чтобы дать мне еще немного пожить…

Лунный свет резал лицо друга на части. Желтые скулы, впалые глаза, трещины в зубах… Он выглядел как старик, хотя нам обоим не было и двадцати…

- Знаешь, родной… - Он повернул голову, и шея хрустнула как сухая ветка. В слове “родной” была вся нежность, на которую он был способен.

- Я не был желанным ребенком. Родители наркоманами были… Я помню, как мать лежала на полу, а пьяный батя пытался попасть ей иголкой в вену минут двадцать где-то… Я плакал и спрашивал – Папа, зачем ты мучаешь маму? – А мать кричала в ответ – Заткнись! Не мешай ему! – Они били меня, когда скучно становилось… А потом задушили моего младшего брата пеленкой, а сестренку выкинули из окна… - Он судорожно вдохнул и продолжил.

- Потом еще детдомовские крысы житья не давали… Я всё не мог понять – за что столько несчастий для одного человека, и, вот сейчас кажется, понял… - Губы дрогнули, будто он впервые побоялся говорить – Ты моя компенсация в жизни… Я рад, что в моей судьбе появился ты… Ты с лихвой скомпенсировал все мои неудачи и гибель родных… Я прошу тебя - живи дальше, как ёбаный гвоздь на старом линолеуме – чтобы торчал и никто не смог вырвать.

Я стиснул зубы так – что прокусил щеку.

- Не надо. – Промямлил я – Не прощайся. Не смей. Какого хуя ты вообще перешел на откровения!?

Он усмехнулся и вдруг стал похож на того пацана из детского дома – дерзкого, с разбитой бровью.

- Ты же умнее… - Хрипло выдохнул – Просто знай, что завтра я наконец высплюсь.

И в этот момент, рука друга обмякла…

Я схватил его за плечи и тряс как тогда, когда мы дрались в подворотне.

- Нет! Нет, блядь, нет! Ты… Ты обещал! Обещал, что…

Но он уже не слышал... Глаза остались открытыми – смотрели куда-то сквозь меня, в точку – где нет боли, нет брошенных детей, нет ржавых иголок в венах.

Если ты вчерашний день, то как я завтра буду жить?

Я зарылся лицом в его воняющую лекарствами грудь.

Я не плакал.

Просто кричал без звука – пока горло не свело судорогой.

Я осиротел. Опять.

Почему?

Почему он – мой пример для подражания, который был в центре внимания, который дрался как лев, менял девушек как перчатки – умер тише, чем муха между стеклами окна… Почему его последний вздох не сжег стены, не разорвал небо, не остановил время?

Ответом была тишина.

Та самая, что начинается, когда в мире становится на одного важного человека меньше.

Почему смерть щадит ненужных, коих в мире подавляющее большинство, а нужных, дорогих сердцу людей, забирает в первую очередь?

…

Что дальше?

Ад начался с тишины.

Чёрная депрессия – это не обычная грусть, когда на улице дождь. Это когда ты лежишь на полу в луже собственной рвоты, а в голове кружатся кадры из прошлого.

Помню, как мы пробрались на крышу девятиэтажки, посмотреть на звезды и поскидывать на прохожих гандоны с водой. Много курили и смеялись... А уже следующим кадром, он бьет кулаком в челюсть обидчику за то, что тот плохо на него посмотрел...

И последний... Вот уже он сам сплевывает кровь в раковину, приговаривая - Еще пару лет протяну... - Но эти пару лет сгорели как бумажный кораблик в луже бензина.

Я пил…

Водка лилась в глотку в несопоставимом для жизни количестве. Бутылки скапливались у кровати как стеклянные надгробия. Иногда мне снилось, что я тону в озере, а он выталкивает меня со дна, смеясь и приговаривая сквозь пузыри воздуха – Ну что, книжный червь, сдался?

Коллекторы ломились в дверь.

Я и забыл, что моя квартира - уже не моя…

- Открой, сука! Или мы её вынесем! – Орали они, а я лежал в ванной, слушая, как дверь трещит под ударами.

Видимо, чтобы жизнь мне совсем медом не казалась – всплыли побочные эффекты.

Зуд начинался в бедренных костях, постепенно полз к вискам, к черепной коробке. Ночью, казалось, что из пор лезут черные жуки. Тысячи лапок на коже сводили меня с ума…

Но больше остальных меня сводил с ума вопрос..

Как и зачем жить дальше?

Амбиции сгорели в пепельнице…

Образование? – Я ушел из института, чтобы накопить другу на гроб…

Семья? – Да кто захочет жить с тем, у кого в крови заболевания пострашнее сифилиса?

Тем более, сейчас не до планов на будущее… Всплыл еще один нюанс… Не такой ужасный, как смерть лучшего друга, но все же имеет место быть…

За окном зомби-апокалипсис и большая часть человечества мертва…