Как дожить до тридцати. Книга 2

Всё, что ты любил, быстро меняется, и обычно не в лучшую сторону…

…

Белый песок под пальцами – как просеянная мука. Ни пылинки, ни соринки.

Шезлонг из красного дерева прогнулся ровно настолько, чтобы принять форму тела, не ломая линию спины.

Шелковый халат ласково скользит по коже. Лакеи в белых костюмах замерли по краям тента – ни вздоха, ни движения. Только глаза следят: не растаял ли лед в бокале, не потрепал ли ветер складку на моем плече.

Слуги, выдрессированные лучше бойцовых псов.

Океан дышит тяжело.

Солнце слепит, но я не жмурюсь. Смотрю.

Там, за линией горизонта, раскинуты сотни мегаполисов. Вернее – то, что от них осталось. Я не вижу дыма, не слышу криков. Но знаю. Где-то далеко горелые шины смешиваются с запахом человеческой плоти, а какая-то мать зажимает рот ребенку, чтобы его крик не привлек беду.

Знаю, как в подвалах решают, чья очередь сегодня стать ужином.

Я смотрю на океан, но вижу ад. И это зрелище прекрасно.

Побеждает сильнейший – Богом или природой задумано так, и никак иначе. Это медицинский факт. И по-другому – никак. И никогда не было. Все разговоры о равенстве – чепуха, которую придумали для слабых, чтобы они крепче спали по ночам.

Почему я так утверждаю? Потому что мы сами сочинили эти сказки. Мы расплодили их через мировые СМИ и лидеров общественного мнения. Мы дали людям надежду, чтобы они не подняли головы слишком высоко.

Кто, собственно, мы? – Сильнейшие мира сего.

Многие знали о нашем существовании, хотя мы особо и не скрывались.

Нечего было стесняться.

Нас величали мировым закулисьем, тайным правительством, сектантами, членами тайного клуба. Но все это лишь растиражированный бред.

Мы просто люди, рожденные в то время – в том месте и при тех обстоятельствах, которые сделали нас теми, кто мы есть.

Я отпиваю из бокала. Лед уже не гремит – халдей вовремя долил. Вода обжигает горло свежестью, которой больше нет в городах. Там отныне привкус ржавчины и солярки.

В чём наша сила – спросите вы?

Мы умеем принимать решения.

Умного человека как правило можно нанять за деньги – так было всегда. А вот управленец – на вес золота. Такие рождаются раз в сотню лет. И мы вовремя приняли правильные решения. Благодаря которым сколотили состояние и научились это состояние приумножать.

Это не обычные деньги.

Это такие суммы, что позволяют начинать и заканчивать мировые войны по щелчку пальцев. Снимать и назначать президентов, как актеров в надоевшем спектакле. Менять границы государств, не обнажая меча.

Поднимать валюту одной страны и обрушивать экономику другой, просто потому что стало скучно. Спонсировать перевороты, которые в школьных учебниках нарекут “революциями”. Строить города там, где была пустыня, и превращать цветущие долины в радиоактивный пепел, если того требует баланс и карточный долг.

У нас есть досье на каждого человека, чье имя хоть что-то значит. Каждый грех, каждая тайна, слабость – у нас на столе. Мы знаем, кого шантажировать, кого купить, а кого просто убрать.

Наши пешки сидят в парламентах и советах директоров, в редакциях и генштабах. Они есть везде на планете. Зачастую человек даже не знает, что работает на нас. Ему просто платят чуть больше, чем другим.

Нам по силам развязать голод на континенте – достаточно перенаправить несколько зерновозов. Мы можем остановить эпидемию, которая уже началась, или запустить новую – достаточно подписать пару бумаг, и фармацевтические заводы зашумят конвейерами.

Войны, мир, болезни, лекарства, паника, надежда – всё это инструменты. А мы – те, кто выбирает, какой инструмент пустить в ход.

Многие люди верят, что они свободны. Что их голос что-то решает. Что если они дружно перестанут глотать и выйдут на площадь – мир изменится. Смешно. Их площадь – всего лишь песочница, которую мы для них отгородили.

И если дети начинают слишком шумно играть, мы просто пересыпаем песок в другую кучку. Или накрываем песочницу крышкой. На время.

Никто не знает нашего имени и не видел наших лиц.

Мы зародились с тех пор, как первый человек накопил больше другого.

Мы – сама природа вещей.

И апокалипсис, который сейчас выжигает города до основания – это тоже наше решение. Не первое и не последнее.

И жить нам нравилось.

Мы завоевали всех людей на планете без единого выстрела. Весь инженерный и научно-технический прогресс работал ради нашего удовольствия. Частные рейсы, дворцы, резиденции, прислуга – в нашем распоряжении было всё самое лучшее, что мог предложить текущий век.

Хотя “лучшее” – слишком бледное слово для подобного уровня жизни.

У нас были города, которые не значились на картах. Целые острова, купленные под одну нашу прихоть. На одном таком построили подземный комплекс на сто этажей вниз, где климат-контроль позволял выращивать ананасы и устраивать лыжные трассы в одном коридоре.

Тысячи архитекторов трудились над проектами, созданными под нужды одного человека.

Наши дома были не просто зданиями – они являлись отдельными экосистемами.

Лифты с кожаными креслами, бассейны размером с небольшое озеро, кинозалы, где транслировались фильмы, которые ещё не вышли в прокат, а иногда и те, что никогда не выйдут, хоть и снимались за миллиарды.

Стены наших домов были увешаны оригиналами картин, которые мировые музеи любезно соглашались нам одолжить.

У нас были собственные спутники. Не для связи – а просто для того, чтобы смотреть, как живут другие. Мы могли увеличить любое окно в любом городе мира и прослушать любой разговор на кухне.

Мы летали не просто частными рейсами – мы владели авиапроизводителями и меняли конструкцию самолетов под свои капризы.

Иллюминатор в полу? – Пожалуйста.

Ванна с шампанским? – Запросто.

Наши яхты превышали размер авианосца. Без ракет на борту конечно – зато с вертолетными площадками, подводными смотровыми залами и целыми этажами, где размещались коллекционные автомобили, которые никто никогда не вывозил на берег.

У нас были личные армии. Не охрана – армия. С вертолетами, бронетехникой, спутниковой связью. Они ждали в казармах, построенных специально для них, и тренировались круглый год, дабы в любой момент обеспечить нам безопасность.

Однажды я захотел посмотреть, как выглядит боевая операция в реальном времени.

Через три часа мои люди штурмовали заброшенный город на темном континенте, освобождая его от повстанцев. Не потому, что это было благородно. Просто мне захотелось.

Коллекционирование было нашей страстью.

Картины художников с мировым именем висели в туалетных комнатах. Автомобили, существующие в единственном экземпляре, пылились в гараже. Винами, урожая которых не было уже сто лет, мы полоскали горло. А животных, которых официально считали вымершими – мы разводили в частных сафари-парках.

Еда, вино, женщины, мужчины, дети – всё было в достатке. Но было и нечто большее.

Мы жили как удобно.

Могли неделями ничего не делать. Просыпаться в полдень, ложиться на рассвете, менять часовые пояса каждый день. Могли позволить себе скучать. А когда скука становилась невыносимой – мы начинали новую войну.

Смотрели, как горят города, которые мы построили, и чувствовали, что в этом есть своя эстетика.

А когда нам становилось еще скучнее, мы искали удовольствия иного рода.

Мы устраивали оргии, на которых свозили победительниц конкурсов красоты со всего мира. Их отбирали, как скот: рост, вес, цвет глаз, форма губ, даже запах кожи – всё проходило строжайшую проверку.

Были вечера, когда мы собирались в залах, способных вместить тысячу человек, и смотрели, как они танцуют для нас. Обнаженные, накрашенные, идеальные. Как конфеты из коробки. Попробовав одну, мы менялись ими, как меняются визитками.

Мы не просто потребляли. Мы властвовали. И в этом властвовании не было предела. Никто не мог нам отказать. Никто не осмеливался сказать – нет. Если какой-то президент забывал, кто он на самом деле – мы напоминали.

Если какая-то страна начинала вести себя слишком гордо – её наказывали. Если какой-то человек думал, что может принадлежать себе – мы доказывали обратное.

Так продолжалось десятилетиями.

…

В один из частных вечеров, на похоронах общего друга, стоя у гроба, нас посетила одна мысль.

Товарищ выглядел хорошо – лучшие бальзамировщики мира поработали на славу. Грим, как у голливудского актера, костюм от тех, кто шьет для королевских семей. Но внутри него уже ничего не осталось.

Пустая оболочка, которую мы завтра опустим в землю. Или кремируем. Или заморозим – у нас были разные взгляды на этот счет.

И вот я смотрю на него и думаю: а ведь жалко умирать. Человеку нашего статуса, нашего положения.

Я еще понимаю, когда у тебя ипотека и автокредит – там за жизнь особо цепляться желания нет.

Серое утро, поезд в час пик, начальник – который держит тебя за говно, жена – которая тебя не хочет, дети – которые тебя не уважают. В такой жизни смерть – не враг, а божья милость.

Но если ты один из нас?

Если не бываешь в метро, не считаешь дни до зарплаты, не мечтаешь о путевке к замазученному морю. Если твой день начинается не с будильника, а с момента, когда ты сам решил проснуться? Если твоя еда – не полуфабрикаты, а лучшие повара мира. Если твоя постель – не продавленный диван с желтыми пятнами, а простыни из тканей, которых больше не существует.

Смерть для такого человека – не освобождение. Смерть становится ограблением. Кражей того, что копилось веками. У нас были активы, передающиеся от деда к внуку, от прадеда к правнуку. Мы держали в руках нити, связывающие этот мир.

И разве можно отдать всё это – какому-то биологическому расписанию?

Нет. Мы решили иначе.

Мы инвестировали триллионы средств в здравоохранение. Не в то, которое лечит простуду и переломы для всех. Мы вкладываем в то, что работало только на нас.

Скрытые в горах лаборатории. Ученые, подписывающие договоры о неразглашении, заканчивающиеся только с их жизнью.

Исследования, которые никогда не появятся в статьях научных журналов.

Деньги решают всё. Это не поговорка – это закон. И кто сказал, что человеку обязательно умирать? Кто поставил этот диагноз?

Человек стал противиться божьей воле в тот момент, когда впервые взял в руки скальпель и удалил аппендицит. Когда в первый раз перелил кровь от одного к другому. В момент, когда пришил оторванную руку обратно.

Всякий раз, когда мы побеждаем смерть, мы забираем у неё кусочек территории. И мы просто решили довести этот спор до логического завершения.

Нам мало жить припеваючи. Мы захотели жить вечно.

Идея въелась в наши головы, как ржавчина в корабль, который бросили на дно.

Сначала это были разговоры за ужином, приправленные дорогим вином. Потом – совещания в закрытых комнатах, куда не пускали даже самых верных секретарей. Потом – целые институты, построенные в безлюдных местах, в которых день и ночь шуршали пробирками люди в белых халатах.

Мы помешались на этом. Я не боюсь этого заявления. Мы действительно помешались.

Мы собирали генетический материал, создавали банки данных, нанимали специалистов со всего мира и селили их в кампусах, где они не видели своих семей годами.

Финансировались исследования, которые этика называла преступлением. Клонирование? - Пожалуйста. Редактирование генома эмбрионов? – Делайте, что хотите. У нас были добровольцы. Всегда находились те, кто готов рискнуть ради суммы, которая прокормит их внуков.

Мы думали, что деньги и время решат всё. Мы обязательно успеем. Что старость – это всего лишь ошибка в коде, и мы наняли лучших программистов, дабы её исправить.

Но что-то пошло не так.

Испытания вышли из-под контроля. Вирус вырвался наружу. Как это всегда бывает – через чью-то глупость, небрежность, чью-то уверенность, что “мы всё предусмотрели”.

Лаборант, забывший перчатку. Фильтр, который не заменили вовремя. Вентиляция, соединившая чистую зону с внешним миром.

Детали, о которых никто не подумал. Или подумали, но решили, что вероятность слишком мала.

Оказалась не мала.

Вирус начал работать некорректно. Он действительно продлевал жизнь – клетки делились, ткани регенерировали, органы отказывались стареть. Но платой за это становилось всё остальное. Сознание. Память. Личность. Человек превращался в то, что раньше называлось живым, но уже им не являлось.

Безмозглые. Агрессивные. Голодные. Твари.

Их становилось намного больше.

Сначала мы не поняли масштаба.

Первые сообщения приходили из диких стран. “Нештатная ситуация”, “локальная вспышка”, “ситуация под контролем”. Стандартные формулировки. Мы слышали их сотни раз. Мы сами их придумали.

Потом перестали отвечать телефоны в региональных офисах. Следом замолчали целые города. Потом спутники показали то, что нельзя объяснить локальной вспышкой.

Я помню тот снимок. На мониторе в ситуационном центре.

Был изображен город, который я знал, как свои пять пальцев – мы строили там портовую инфраструктуру, вкладывались в недвижимость, назначали мэра.

Улицы на снимках были покрыты темными пятнами. Я увеличил масштаб. Пятна двигались. Тысячи. Десятки тысяч. Они заполняли проспекты.

- Это что? – Спросил кто-то из нас.

Я не ответил. Я уже знал.

К следующему утру таких городов было семь. Через неделю – семьдесят. Спутники больше не могли фиксировать границы между ними. Пятна сливались в единую, пульсирующую массу, которая расползалась по континентам.

Наши карты, системы контроля – всё превратилось в хаотичное месиво сигналов, которые никто не мог расшифровать.

Мы теряли контроль.

Армии, техника, генераторы. Никто не отвечал на звонки, а те, кто смог – не были способны объяснить – что происходит. Те, кто пытался, через час тоже замолкали.

Приказы не доходили. Президенты не отвечали. Границы перестали существовать. Понятие “власть’ перестало иметь значение там, где не осталось тех, кто готов подчиняться.

Я смотрел на снимки со спутников и видел, как умирает мир. Не метафорически. Буквально. Города гасли один за другим. И над всем этим – клубы дыма, которые ветер разносил на сотни километров.

И тогда у людей могли появиться вопросы к правительствам.

Это был самый опасный момент. Не сам вирус. Не мертвецы. А живые. Те, кто еще сохранил способность думать. Кто бы нашёл бы наши лаборатории, имена, лица. Кто потребовал бы ответа.

Мы созвали экстренное совещание.

…

Главное решение было принято быстро. Может, самое главное в наших жизнях.

Форсировать события.

Не ждать. Не прятаться. Не надеяться, что кто-то придет и спасет.

Мы всегда были первыми. Теми, кто задает темп. Кто пишет правила. Особенно сейчас – мы не могли позволить себе пассивность.

Мы решили ускорить то, что уже не могли остановить. Потому что в хаосе рождается новый порядок. И этот порядок должен принадлежать нам. Не тем, кто выживет случайно. Не тем, кто постарается выжить. И не тем, кто просто не попался на глаза мертвецам.

А нам.

Тем, кто всегда был наверху. Тем, кто умеет управлять даже тем, что нельзя контролировать.