Как Москва всё смогла сама

Меня зовут Джамшуд. Настоящий, не нарицательный. Я человек простой, но глаза есть.

И вот что я видел.

Однажды утром Москва проснулась и сказала: «Всё. Спасибо. Дальше сами». Я думал — шутка. В Москве без шутки нельзя, тут или шутка, или пробка. Но нет. Всё серьёзно.

Метла — москвич.

Лопата — москвич.

Даже самый чёрный мусор — тоже москвич.

Я стою с сумкой, смотрю и не верю.

Первый день был как праздник. Вышли все в новых жилетах, в ярких перчатках. Делают селфи с контейнером, с асфальтоукладчиком, с метлой. Пишут: «Горжусь городом! Навёл порядок своими руками!»

Контейнер не гордился. Контейнер был полный.

На второй день улыбки стали тоньше. Москвичи узнали новые слова. «Утрамбовать», например. Или «а кто это сюда кинул кирпич?». Очень философские вопросы.

На третий день стало совсем весело. Видел я профессора — с бородой, умный — как он спорил с бетономешалкой. Бетономешалка не спорила, она просто работала. Профессор проиграл спор.

Таксист чинил яму на своей же улице. Айтишник красил забор. Забор получился синий только до пояса, а дальше — цвет разочарования.

Блогер чистил снег и говорил в камеру: «Ребята, это хардкорный контент, но зато честный!». Руки у него дрожали, но лайков было много.

Я хотел помочь. Руки сами тянулись — привычка. Но мне вежливо, с усталой улыбкой сказали: «Нет, брат. Спасибо. Теперь мы сами».

Я сел на свой чемодан у вокзала и смотрел, как город учится жить заново.

Через неделю Москва стала городом сильных людей. Очень сильных. Все ходили гордые, но как-то сгорбленные. Они перестали спрашивать: «Кто это сделает?»

Теперь они спрашивали шепотом, глядя в стену: «Зачем я это сделал?» И глаза у всех были умные, уставшие и немного испуганные.

Потом эти сильные люди посмотрели вокруг и сказали:

— А вон те что стоят? Пусть тоже работают.

И пошли заниматься своей работой. Профессор, айтишник, таксист.

А блогер остался с теми бездельниками, делать работу, для которой раньше приезжали мы.

И вот тут мне стало не смешно, а грустно.

Потому что я домой не хочу. Там меня ждёт мама и вечный вопрос: «Ну как там Москва?»

А что я скажу? Что Москва — молодец, всё смогла, но к вечеру вся болит? Что она узнала цену ровному асфальту и чистому подъезду, но забыла, как смеяться просто так? И что я ей больше не нужен.

В последний мой день ко мне подошёл дворник. Новенький, московский. Глаза красные, руки в царапинах, а на куртке значок «Я люблю Москву». Он долго молчал, ковырял лопатой замёрзшую лужу.

Потом сказал тихо, не глядя:

— Слушай… а ты… правда уезжаешь?

Я кивнул.

Он вздохнул.

— Ладно… Если что… ты знаешь. Возвращайся.

Я уехал. Уезжал и плакал. Но плакал, знаете, не только я.

Потому что работа— она не чёрная и не белая.

Она просто работа. Кто-то должен её делать.

И теперь они это знают. Они и раньше знали, но теперь они ещё и делают. Знание это горькое, как дым от горящей листвы осенью. Оно останется с ними.

А я везу его с собой. Вместе с чемоданом, за вопросом мамы, на который у меня так и нет ответа.