Как написать шедевр

Как написать шедевр

(рассказ-шутка)

Ирина ДоваСе

Был тихий летний вечер. Михаил Юрьевич, дворянин и гвардеец, сидел, развалясь, в кресле возле окна, смотрел на расстилавшийся перед ним пейзаж и привычно крутил в руках перо. В голове было пусто как и в шкатулке, то бишь в ящике для сигар, который стоял тут же на столе. Он думал. Естественно, думала не шкатулка, а Михаил Юрьевич, но толку от того было ровно столько же. Мысли шевелиться упорно не желали, и не то чтобы не являлись, а даже не брезжили.

– Ты бездарь, Михайлище, – наконец, вынужден был признать он. – Тебе двадцать шесть лет, а ты еще не написал ничего такого, что заставило бы публику тебя признать. Кому нужны твои стишата о себе самом? Надо создать что-то эпохальное. Глобальное. Вечное. Как звезды.

– Слышишь? Это про нас с тобой! – мигнула одна звезда другой, своей соседке. – Поможем бедняге?

– Валяй. Если он способен нас услышать.

– А ты поднапрягись. Наш обычный набор.

– Дорога, блестит … чудно, голубой … ничего, ничуть … могилы, заснуть … лелеять, пел…

Михаил Юрьевич вздрогнул. Со зрением у него явно что-то творилось. Луну закрыло невесть откуда взявшееся облако в форме калача, и самая обычная горная дорога чудесно заблестела в луче голубого света. Больше не видно стало ничего – нисколько, ничуть, кроме одинокой могилы под дубом возле дороги.

Внезапно навалилось желание заснуть, которое развеяли звуки сопилки. Простенький деревенский инструмент в руках деревенского парнишки словно пел, пробуждая в сердце желание любить самому, а не только быть любимым. Это было странно, непонятно, но донельзя прекрасно. Казалось, что вот этот миг и есть то, единственное, ценное, ради чего стоит жить и дышать.

Рука Михаила Юрьевича сама собой потянулась к листку бумаги…

«Выхожу на дорогу, путь блестит.
Внемлет богу, звезда говорит…
Чудно… в голубом.
Мне трудно. Жалею… О чем?
Не жду ничего я, не жаль ничуть.
Я ищу покоя, я б хотел заснуть.
Сном могилы навеки заснуть?
Нет: чтобы дремали силы, вздымалась грудь.
Чтоб мой слух лелея, голос пел.
Вечно зеленея, дуб шумел.»

Михаил Юрьевич прикрыл глаза… В написанном было нечто странное, надреальное, что хотелось сохранить в неприкосновенности: донести и не расплескать. Но публика бы этого не поняла. Публика обожала строгий стихотворный размер и ритм. Ямб здесь не годился… Хорей, и только хорей! Пятистопный…

– Герой выходит из дома. Подчеркнем его одиночество… Его будущее ему неизвестно, лишь путь, который страннику уготован здесь и сейчас. Путь каменистый, суровый…

«Выхожу один я на дорогу,
Сквозь туман кремнистый путь блестит.»

– Да, это то, что надо. Усилим одиночество… Добавим мотив предназначения…

«Ночь тиха. Пустыня внемлет Богу
И звезда с звездою говорит.»

– Усиливай, усиливай избранничество героя. Его взгляд – это взгляд с высоты вниз, на не осознающую хрупкости своей красоты землю…

«В небесах торжественно и чудно,
Спит земля в сияньи голубом».

Михаил Юрьевич обмакнул перо в чернильницу и с трудом удержался, чтобы не начать его грызть. Желание было странным и ему явно не свойственным, зато возвращало к реальности.

«Что же мне так больно и так трудно?
Жду ль чего? Жалею ли о чем?
Уж не жду от жизни ничего я,
И не жаль мне прошлого ничуть.
Я ищу свободы и покоя,
Я б хотел забыться и заснуть»

Умереть?

Михаил Юрьевич мотнул головой и поежился. Ну нет, умирать ему было пока рановато. Вся его душа протестовала против подобно финала. Даже ради слияния с вечностью: нет, нет и еще раз нет!…

«Но не тем холодным сном могилы.
Я б желал навеки так заснуть…
Чтоб еще дремали жизни силы,
Чтоб дыша вздымалась тихо грудь.»

Музыка жалейки за окном стала почти нестерпимой. Под ложечкой сладко заныло, обещая то, в чем Михаил Юрьевич давно уже разуверился. Что было миражом, грезами юности. Что он сам безжалостно растоптал, но хотел вернуть… вернуть любой ценой…

Ему сейчас не нужна была слава. Не нужно было восхищение толпы. Смешным показалась зависть врагов, и предательство друзей превратилось в нечто малосущественное… И он дописал, торопясь выразить чувство, которое его сейчас переполняло:

«Чтобы всю ночь, весь день мой слух лелея
О любви мне сладкий голос пел.
Надо мной, чтоб вечно зеленея
Темный дуб качался и шумел!»

Песня за окном внезапно стихла. Перечитав вышедшее из-под его пера стихотворение, Михаил Юрьевич глянул туда, где должен был стоять музыкант, но под дубом никого не было. И пейзаж там был самый обычный, знакомый чуть ли не до последнего камушка и поворота уходящей вниз дороги.

– Ну и что здесь у тебя осталось от «вечности»? Одно-единственное слово? – произнес Михаил Юрьевич и привычно усмехнулся. – Ты снова написал о себе, Мишук, Смирись! Бездарность ты, и больше себя не мучай.

* * * * *

И снова был тихий летний вечер. Вновь возле окна сидел, развалясь, в кресле, молодой человек, смотрел на расстилавшийся перед ним пейзаж и крутил в пальцах перо. Только пейзаж был городской, перо было металлическим, а парень не был гвардейским офицером. Да и звали его иначе: Димон.

На нем был надет однобортный сюртук, демонстративно распахнутый, под которым были жилет и галстук-бабочка. Жилет прикрывал тот неприятный факт, что от рубашки на теле была лишь манишка, но благодаря рукавам сюртука этого было не видно.

На столе лежала шляпа, похожая на круглую пустую шкатулку. В глазах молодого человека была точно такая же пустота смешанная с безнадегой и тоской.

– Презираю! Как же я их всех презираю, чистоплюев! – вдруг воскликнул молодой человек, и ударил по столу кулаком, так что шляпа подпрыгнула и едва не упала. – Ненавижу и тех, и других. Все фальшивят. Одни выдают себя за «друзей народа», хотя самые обычные неудачники, а другие порхают среди воображаемых сфер и делают вид, будто кормятся амброзией и пьют лишь божественную росу. О, как бы мне хотелось стереть эту фальшь с их лиц, показать им их подлинную цену!

Молодой человек возвел глаза к ночному небу, и на его худощавом лице промелькнула такая бездна ненависти, что будь ненависть материальна и умей она переноситься сквозь пространства, те, о ком он сейчас подумал, не прожили бы и лишней секунды.

– Слышал? – мигнула одна звезда другой. – поможем бедняге?

– Валяй! Наш обычный набор.

– Дорога, блестит … чудно, голубой … ничего, ничуть … могилы, заснуть … лелеять, пел…

Молодой человек вздрогнул. Со зрением у него явно что-то творилось. Облака на ночном небе пришли в движение, и от огромной луны остался лишь огрызок, освещавший грязную лужу во дворе, сам же двор погрузился во мрак. Лужа отчего-то приобрела светло-синий цвет и перестала казаться отвратительной.

Зато темнота сгустилась до самого предела, и скамейка под одиноким разлапистым деревом явила образ могильного холмика, восседая на котором мастеровой с гитарой пытался под ее переборы исторгнуть из своей груди нечто на тот момент популярное среди городского обывателя.

Рука молодого человека сама собой потянулась к листку бумаги, в то время как стальное перо уже выводило первую зародившуюся строчку:

Гонишь зря меня ты на дорогу,
Тлен и грязь – вот что на ней блестит.
Разуверился давно я в Боге,
«Сам себе ты бог», – мой дух твердит.

Нету места на Земле для чуда,
И туман давно не голубой.
Холод, убедиться в том нетрудно
Мрак и боль, и дует ветер злой –

Больше там не встречу ничего я,
И не любопытно мне ничуть.
Лучше ты оставь меня в покое,
Чтобы мог я наконец заснуть.

Как в постель готов я лечь в могилу.
Я устал, мой бесконечен путь.
Для чего дана мне жизни сила?
Пусть земля прикроет мою грудь.

Чтобы, похоть жалкую лелея,
О любви никто б не выл, не пел.
Не краснея и не зеленея,
Ночью не бренчал и не шумел.»

Молодой человек перечитал то, что у него получилось.

– Да ты чертов гений, Димон! – воскликнул он. – О, пора к Мамонтовым, а то останусь без ужина. Да и портрет мой тот модный мазила, что у них остановился, обещал сегодня докончить.

* * * * *

Художник откинул со лба отросшую челку, отступил на пару шагов назад, чтобы окинуть всю картину целиком и удовлетворенно вздохнул. На этот раз ему удалось подобрать в натурщики экземпляр полностью соответствующий его замыслу. Молодой представитель богемы был потрясающе красив. Более того, он был совершенен от макушки до пяток.

Холеный обнаженный торс, нижняя половина которого была целомудренно прикрыта лазурной драпировкой, отсвечивал золотистой смуглостью, переходящую на лице в бронзу. Черты лица были идеальны, а большие глаза с ровными дугами бровей и длинными ресницами, смотрели куда угодно, но не на зрителя.

Не бог, не падший ангел. Полубог. Где-то внизу в вулканической шкатулке плескалась раскаленная лава.

Он не отдыхал, нет, – он сидел на поляне среди каменных цветов с лишь ему одному ведомой целью, исполненный силы, опасности, равнодушия и глубокой привычной печали. Он захватывал и увлекал, он заставлял восхищаться и жалеть. Воплощение гордыни и бесконечного надчеловеческого одиночества. Демон.

Автор использовал элементы:

1. Сказка.
2. Выхожу один я на дорогу (Лермонтов).
3. Демон сидящий (Врубель).
4. Шкатулка.
5. Две звезды.