Как по моему велению: Орешек с ручками

При жизни я считал себя мучеником — по крайней мере, мне так хотелось думать. Моя смерть была неправильной, негероической, жалкой. Но я и предположить не мог, что смерть — это не финал, а лишь дверь в залу вечного унижения.

Я стал призраком, свидетелем, прикованным к собственному охладевшему вместилищу. И я мог только наблюдать. Безмолвно. Беспомощно.

Моё тело — тело гладиатора, сбитого с ног в бою, — потащили, словно мешок, набитый гнилью и отбросами. Цепкий железный крюк уборщика с хрустом вонзился в сухожилие моей ноги, и я, невесомый дух, почувствовал эхо того последнего, уже посмертного надрыва. А Смотритель… Смотритель любовался этим зрелищем. Его жирный, довольный смех плющился о стены, и каждая его нота была иглой, вонзаемой в то, что осталось от моей гордости.

О, какую адскую обиду я испытывал! Какая досада, бессильная и ядовитая, разъедала меня изнутри! Лишь одна мысль согревала мой холодный, неприкаянный дух — Лёша выжил. Его, избитого, но живого, уволокли обратно в камеру. Я попытался последовать за ним, рванулся — но невидимая цепь, прикованная к моим останкам, болезненно дёрнула меня назад. Я был псом на привязи у собственного трупа.

И я наблюдал, как моё тело швырнули в общую кучу тел, где оно начало медленно, неотвратимо гнить. Я видел, как бледная кожа покрывается сизыми пятнами, как мутнеют когда-то зоркие глаза, как изгибаются в неестественной гримасе пальцы, сжимавшие меч. Я чувствовал запах — сладковатый, тошнотворный, запах своего собственного тления. Ох… Как же это невыносимо тяжело и отвратительно…

Дальше — хуже. Пришли люди в стерильных костюмах, похожие на хищных насекомых, и выкупили всю гору трупов. Тела, как дрова, погрузили в кузов машин и увезли. Мы ехали долго — дни слились в одно серое пятно. Пунктом назначения оказалось нечто, с первого взгляда напоминавшее мясокомбинат. Высокие цеха, блестящие коммуникации, но воздух… воздух был пропитан не запахом крови, а едкой химией, убивающей всё живое.

Каждое тело выгрузили на движущуюся ленту конвейера. Началось.
Первыми принялись за дело костлявые рабы, их пальцы-крючья срывали с нас остатки одежды, это было похоже на обдирание шкуры. Странно — я всё ещё ощущал призрачное эхо их прикосновений к своей плоти.

Дальше — чистка. Моё тело, вместе с другими, погрузили в чан с едким раствором. Кожа зашипела, волосы слезли клочьями, обнажив розоватую, обеззараженную плоть. Я видел, как с моих мускулистых рук пузырями отстаёт кожа, обнажая волокна ткани. Я кричал, но у меня не было голоса.

Конвейер двинулся дальше. Настал черёд машин с блестящими лезвиями. Автомат с оглушительным треском вскрыл мою грудную клетку — я увидел, как разлетаются мои рёбра. Чьи-то быстрые руки вырвали внутренности — печень, сердце, лёгкие. Моё сердце, которое когда-то стучало в такт ярости и страху, швырнули в один бак, кишки — в другой. Всё было рассортировано с ужасающей, бездушной эффективностью.

Потом пришёл черёд мышц. Острый нож-пила отделил бицепсы, квадрицепсы, мышечные пласты спины. От моих могучих рук и ног остался лишь жалкий остов, болтающийся на позвоночнике. Сквозь рёбра была видна испещрённая трещинами внутренняя поверхность черепа.

И наконец, финальный акт этого кошмарного представления. К моей голове подвели аппарат, напоминающий дрель с тончайшим сверлом. С натужным жужжанием оно вошло мне в висок. Я почувствовал — нет, не боль, а нечто более чудовищное: невыразимое давление, чувство вторжения в последнее пристанище своего «я». Черепная коробка была вскрыта с мастерством ювелира. И тогда холодные щипцы погрузились внутрь.

Они извлекли его. Мой мозг. Серая, желеобразная масса, испещрённая кровеносными сосудами — вместилище всех моих воспоминаний, обид, надежд, всей моей жизни. Всё, что делало меня мной.

Его аккуратно, почти бережно, перенесли и погрузили в прозрачную банку, заполненную мерцающим раствором. Мозг мягко колыхнулся в ней, как медуза.

И вот я теперь здесь. Всё, что осталось от гладиатора, — это кусок мяса в стеклянной тюрьме. Я прикован к этому сосуду. Я смотрю сквозь мутное стекло на мир, который больше не мой, и понимаю: вот он, мой истинный мученический венец. Не быстрая смерть в бою, а вечное, бесконечное, невыразимое страдание осознания. Нет ему конца.

И время потекло иначе. Оно не тянулось — оно стыло, как желе, мутное и бесформенное. Годы, десятилетия слипались в единую, лишённую солнца массу. Я пребывал в агонии осознания, за стеклом, в янтарном растворе, что сохранял меня для вечности, в которой не было никакого смысла.

Моим миром стал стеллаж. Бесконечный, уходящий ввысь и вглубь, подобный железной библиотеке. Рядом со мной, в идентичных сосудах, покоились другие мозги — такие же клочки сознания, пойманные в те же прозрачные ловушки. Мы были товаром. Экспонатами. Вещами.

Иногда в зал являлись Покупатели. Их шаги гулко отдавались в подвальной тишине. Они приходили парами или в одиночку, в дорогих костюмах или лабораторных халатах. Их глаза, холодные и оценивающие, скользили по полкам. Они читали таблички с каталожными номерами, иногда брали банку в руки, поднося к свету, и безмолвный диалог между покупателем и содержимым длился несколько мгновений.

Я видел, как забирали моего соседа слева — мозг математика, чьи мыслительные извилины напоминали изысканный морозный узор. Его купили для какого-то вычислительного проекта. Видел, как забрали ту, что была справа — мозг поэтессы, пронизанный тонкими, алыми нитями капилляров. Её приобрели для частной коллекции.

А я оставался.
Проходили годы. Пыль оседала на моей банке тонким, бархатистым саваном. Сотрудники склада стирали её с других сосудов, но мою всегда обходили стороной. Мой каталожный номер, выцветший и никому не интересный, стал синонимом брака, неудачи, ничего не значащего артефакта. Я был неудачным экспериментом, поломанной игрушкой, забытой на дальней полке. Эта пыль была моим единственным взаимодействием с внешним миром. Моей меткой отверженности.

Сначала я ждал, что вот-вот, следующей партией, за мной придут и я получу долгожданную смерть. Затем, кажется, я сошёл с ума и начал ждать покупателей, как щенок! Потом надежда стала тише, превратилась в робкую искру, которая вспыхивала каждый раз, когда в зале раздавались шаги. А потом и она умерла, оставив после себя лишь пустоту, тягучую и бездонную, как сама вечность. Я научился различать пауков, плетущих паутину в углах стеллажей. Я следил за танцем мошек, привлечённых светом ламп. Они жили больше, чем я.

И вот, спустя время, что для мира было, наверное, веком, а для меня — одним долгим, непрерывным вздохом, пришли и за мной. Но это был не избирательный приход Покупателя. Это была инвентаризация. Двое рабочих в промасленных комбинезонах, с грубыми лицами и пустыми глазами, методично, без разбора, снимали с моей секции банку за банкой. Мы были «неликвидом». Браком, который необходимо очистить со склада под ноль.

Меня, не глядя, швырнули в ящик с прочными амортизирующими стенками. Рядом упали другие такие же «неудачники». Сверху захлопнулась крышка, и погрузились мы во мрак абсолютный, физический, дополняющий мрак моего отчаяния.

Тряска. Рёв двигателя. Остановка.
Когда крышку открыли, мы оказались в новом месте. Бункере. Гигантском подземном хранилище, где холодный воздух пахнет озоном и вековой сыростью. Стеллажи здесь были ещё более громадными, ещё более безликими. Здесь не было Покупателей. Здесь были только Хранители — молчаливые автоматы, скользящие между рядами на бесшумных колесах, поддерживающие порядок в этом царстве мёртвых душ.

Меня поставили на новую полку, в новую темноту.

В бункере время обрело новое измерение — измерение цикличного кошмара. Его хранителями были не люди, а автоматы, которых я в мыслях окрестил Смотрителями, в честь человека которого я встретил при жизни. Высокие, гуманоидные, с гладкими корпусами цвета воронёной стали, они скользили по проложенным в полу магнитным дорожкам с призрачной бесшумностью. Их «лица» были лишены каких-либо черт, лишь гладкая пластина, испещрённая сенсорами, холодно мерцавшими в полумраке бункера синевой и багрянцем.

Их работа не ограничивалась простым поддержанием порядка. Раз в эпоху, отмеряемую не солнцем, а внутренними тикающими часами этого подземного ада, они являлись за нами. Их манипуляторы, тонкие и точные, извлекали один из сосудов и уносили в глубины комплекса, в залы, именуемые на табличках «Зонами вивисекции сознания».

Я стал свидетелем их «исследований». Через прозрачные стены соседнего зала я видел, как они подключали мозг — такой же, как я, — к сложным аппаратам. По нервной ткани пробегали разряды энергии, заставляя её судорожно сжиматься. Они впрыскивали в раствор химикаты, вызывающие синаптические бури, — вспышки чужой, искажённой боли, паники и безумия, которые я, находясь рядом, ощущал как далёкие, но оглушительные крики в параллельной реальности. Они не просто изучали. Они пытали. Искали порог прочности, точку разрыва, за которой сознание обращается в ничто. Это была холодная, методичная жестокость, лишённая даже намёка на злобу или интерес. Просто функционал.

И я ждал своей очереди. Ждал, пока мой сосуд не встряхнёт та же безжалостная рука.

Это случилось. Спустя бесчисленное количество циклов манипулятор Смотрителя завис передо мной. Холодный щуп коснулся стекла, считав мой номер. Затем металлические пальцы обхватили банку с пугающей нежностью. Меня извлекли с полки и понесли по длинным, безликим коридорам. Не к застенкам вивисекции, а куда-то дальше.

Мы прибыли в место, не похожее ни на что виденное мной ранее. Огромный, пронзительно яркий цех, где воздух вибрировал от гула неизвестных механизмов и шипел от пара под давлением. Повсюду стояли капсулы, похожие на саркофаги, оплетённые пучками кабелей и гибких шлангов. В них угадывались человеческие силуэты.

Меня доставили к одной из таких капсул. Внутри, на металлическом ложементе, лежало тело. Вернее, его каркас. Он был собран из полимерных мышц, стального хребта и механических суставов. Грудь и конечности были заключены в латы из матового тёмного сплава, слитые в единое целое с «скафандром», не предполагавшим снятия. Голова была лишена черт — лишь гладкий, слегка изогнутый шлем с узкой прорезью для сенсоров.

Процесс начался. Манипуляторы с хирургической точностью вскрыли мою банку. Впервые за десятилетия я ощутил… прикосновение. Не раствор, а холодный воздух. И тут же — жгучую боль. Щупы, тонкие как иглы, внедрились в мою серую массу, в старую нервную ткань. Это был не просто контакт. Это было сращивание.

Я почувствовал, как по мне, словно молнии, пробегают сигналы. Сначала это был хаос — белый шум статики, вспышки невыносимой боли. Потом, по мере подключения, в этом хаосе начали проступать контуры. Очертания рук, которых у меня не было. Давление на несуществующие ступни. Я пытался закричать, но у меня не было лёгких. Я пытался дёрнуться, но не мог пошевелить и частью мозга.

Затем случилось самое чудовищное. Моё сознание, моё «я», с силой втянули из уютной, привычной темноты банки и вбросили в эту металлическую оболочку. Мою серую массу нежно водрузили в металлический череп. Это было похоже на рождение в аду. Я обрёл форму. Я ощутил вес брони на плечах, гул систем в «ушах», холод окружающего воздуха на датчиках кожи. Мой новый череп был тесен. Перед моими «глазами» — а это были сложные оптические сенсоры — вспыхнул интерфейс: цифры, схемы, тактильные данные.

Капсула открылась. Механическая рука подхватила меня под локоть и поставила на ноги — на две стальные конечности, которые уже подчинялись сигналам моего мозга. Меня толкнули вперёд, в строй.

Мы стояли в ангаре — ряд за рядом идентичных стальных фигур. Безликих, безгласных, бездушных. Только номера на груди отличали нас. Я смотрел на них через свой сенсорный щелевой проём и видел лишь отражение самого себя. Солдаты. Пушечное мясо, оживлённое клочками мёртвых мозгов.

И тут я осознал самое страшное. Я смотрел на команды интерфейса и понимал их. Я чувствовал холод и тяжесть брони и осознавал это. Я помнил всё. Отца. Сестру. Тайгу. Арену. Лёшу. Склад. Бункер. Пыль. Боль.

Я был единственным, кто всё ещё был человеком внутри. Остальные просто стояли, как статуи, даже не пытались осознать или осмотреть себя.

Приказ отобразился перед глазами: «ЗАНЯТЬ ПОЗИЦИЮ. ЖДАТЬ ДАЛЬНЕЙШИХ РАСПОРЯЖЕНИЙ».

Рядом со мной фигуры, как по волшебству, разом повернулись и строевым шагом двинулись к выходу. Их движения были идеально синхронными, лишёнными малейшего намёка на индивидуальность. Они были пусты.

А я, прикованный к этому телу, запертый в этой броне, сделал свой первый шаг. Он был неуклюжим, продиктованным не слепым выполнением кода, а усилием воли, отголоском давно утраченных мышечных воспоминаний.

Я был жив. Я мог двигаться. Я мог снова сражаться.

Но я был человеком в легионе мёртвых душ, и моё «бессмертие» обернулось самой изощрённой пыткой из всех, что я знал.

Что же будет за теми вратами ангара к которым мы все шагаем?