Как по моему велению Приквел

Глава 1

Первая встреча

Тишина. Она была первой вещью, которую я ощутил. Не тишина покоя, а густая, бархатная тишина небытия, из которой я медленно, как со дна тёмного океана, всплывал к сознанию. А потом — холод. Пронизывающий, костный. И тяжесть. Невыносимая, давящая тяжесть, пригвоздившая меня к земле.

Я открыл глаза, но не увидел ничего, кроме кровавой мглы, просачивающейся сквозь щель между двумя тёмными массами. Я лежал. Не двигался. Не дышал. Инстинкт, древний и безоговорочный, кричал мне: «Не шевелись! Молчи! Притворись мёртвым!»

И я притворялся. Часы? Сутки? Время спрессовалось в один сплошной ужас. Я понял, на чём лежу. Понял, что тёплая, одеревеневшая тяжесть, прижимающая мою щёку, — это тело моей матери. Мы были частью штабеля. Аккуратно, почти по-хозяйски уложенного штабеля из тел на разбитой мостовой.

Сквозь щель я видел ровные ряды сапог. Слышал хриплые, отрывистые команды. Это было самое странное. В аду, который раскинулся вокруг, кто-то сохранял военную выправку.

Потом они ушли, оставив после себя вой ветра в каркасах мёртвых зданий и далёкий, но неумолимо приближающийся запах гари и химии.

На следующее утро их сменили другие шаги — нестройные, пугливые. Это были выжившие. Среди них — мой отец, его лицо, изъеденное горем и яростью, мой старший брат Антон, бледный, с испуганными глазами, и младшая сестра… Вика. Её имя вернулось ко мне, как ключ, открывший дверь обратно в жизнь.

Отец, с рычанием, больше похожим на стон, стал раскидывать тела. Когда он добрался до меня, его взгляд был пуст. Он вытащил меня, отбросил в сторону, как мешок с костями, и рухнул на колени перед тем, что осталось от мамы. Его спина тряслась от беззвучных рыданий.

С того самого дня в его глазах поселилось что-то чёрствое и отстранённое. Не ненависть, нет. Скорее — брезгливое разочарование. Словно я был виноват. Словно моё выживание было ошибкой, оскорблением памяти тех, кто остался лежать в той братской могиле.

Он кормил нас, поил, учил выживать. Моим первым уроком стала охота. Мне было лет десять, а добычей — мутировавшая псина, чьё тело было покрыто странными наростами, а из пасти капала ядовитая слюна. Я помню, как дрожали мои руки, когда я вонзал в неё заточенную палку. Помню тёплую кровь на пальцах и пустоту внутри. Отец молча кивнул — урок был усвоен. Я стал полезен. Охотник. Добытчик. Я научился этому не для того, чтобы заслужить его любовь, а потому, что боялся его безразличия больше, чем мутантов в лесу.

Вика находила утешение в шитье. Её тонкие пальцы превращали грубые шкуры в одежду, которая хоть как-то спасала от таёжного холода. Антон… Антон старался быть тенью отца, но тенью неуклюжей и вечно дрожащей.

Мы осели у брата нашего отца, в глухом таёжном убежище. Думали, нашли последний оплот безопасности. Как же мы ошибались.

Я ненавидел этого человека с первого взгляда. В его глазах плавала маслянистая, хитрая усмешка. Он смотрел на Вику так, будто она была не ребёнком, а дичью, поданной к его столу.

Однажды, вернувшись с трёхдневной охоты с тушей оленя на плечах, я застал кошмар. Этот голый, потный ублюдок прижимал мою сестру к полу. Антон, с разбитым в кровь лицом, рыдал, забившись в угол.

Мир сузился до точки. Мыслей не было. Был только холодный, выверенный охотничий инстинкт. Я не кричал. Не говорил. Я просто прицелился. Грохот выстрела из отцовского дробовика оглушил избу. Голова дяди… её просто не стало.

Я оттащил его тушу в болото и утопил в чёрной жиже. Отцу я соврал, что тот ушёл и не вернулся. Брата с сестрой заставил молчать. И до сих пор, я не чувствую ни капли раскаяния. Лишь леденящее спокойствие.

Но отец, похоже, всё понял. А наша иллюзия безопасности в тайге окончательно развеялась, когда неподалёку обосновались рейдеры — банда работорговцев, чьи души, казалось, были вывернуты наизнанку.

Мы бежали. Долго, мучительно, увязая в болотах, обдирая в кровь ноги о колючий подлесок. Мы забрались на холм, и я, запыхавшийся, обернулся, чтобы оценить расстояние до погони.

Раздался выстрел. Не сзади, а сбоку. Острая, жгучая боль разорвала мне грудь. Я кубарем полетел вниз по склону, грохот выстрела отдавался в ушах оглушительным звоном. В глазах потемнело. И в этом мраке я увидел его. Отца. Он стоял наверху холма, и из ствола его ружья ещё вился дымок. Взгляд его был пуст и решителен. Одной рукой он схватил Антона, другой прижал к себе Вику, и они скрылись за гребнем леса.

А я, истекая кровью, едва успел подняться на колени, как на меня набросились собаки рейдеров. Их клыки впивались в руки, ноги, разрывали плечо. Мир погрузился в хаос боли и ярости. Я выхватил нож и в отчаянном порыве заколол одну тварь, порезал морду другой.

Их хозяева подоспели как раз вовремя. Они отогнали псов. На меня светил фонарь. Я видел смеющиеся, испитые лица. Они могли прикончить меня, но их главарь, высокий мужчина с лицом, на котором застыла гримаса вечной усмешки, остановил их.

«Живого, — сказал он, и в его голосе звучала сладость. — Свежее мясо для наших игр».

Меня сковали кандалами и поволокли в ад, который растянулся на три долгих года. Лагерь работорговцев был не просто тюрьмой. Это была лаборатория по уничтожению человеческого духа. Нас заставляли драться на арене за кусок хлеба. Бросали еду в грязь и смотрели, как мы, словно животные, боремся за неё. Трупы в клетках не убирали, пока мы… пока мы не съедали их. Отказников подвергали изощрённым пыткам: били, ломали пальцы, засыпали раны солью и щёлочью, не давали спать.

Но самым утончённым их развлечением были «побеги». Они искусственно создавали среди нас группы, подбрасывали «случайные» инструменты, позволяли строить планы. Они дарили нам надежду. А потом, в самую последнюю секунду, всё рушилось. Тех, кто пытался бежать, приковывали в клетках к пыточным стульям и заставляли своих же друзей пытать друг друга до смерти.

Они проводили чудовищные эксперименты, вшивая в живых людей части тел других существ. Безумие стало нормой. И однажды, во мне что-то перемкнуло. В тот день, в пылу очередной драки на арене, я убил своего товарища. Не из страха. Не из злобы. А потому, что в его глазах я увидел то же пустое отражение, что и в глазах нашего мучителя.

И главный садист, наблюдая за этим, рассмеялся. Это был смех, от которого кровь стынет в жилах. Смех человека, который нашёл своё самое совершенное творение.

Глава 2

Кровавая геометрия

Тот смех, стал для меня точкой отсчёта. Не криком боли, а именно этим леденящим, полным удовольствия смехом, он возвёл между моим прошлым «я» и тем, кем я становился, непроницаемую стену. Я перестал быть жертвой. Я стал инструментом. Острым, смертоносным и… ценным.

Три года в лагере рейдеров научили меня не сражаться — этому я научился ещё в тайге. Они научили меня убивать эффективно. Бои на импровизированной арене, огороженной ржавой колючкой и восторженными воплями нелюдей, были не спортом. Это была кровавая геометрия. Нужно было рассчитать угол атаки, использовать вес противника против него самого, знать, куда точно воткнуть заточенный камень или обломок кости, чтобы смерть наступила медленно, а агония доставила зрителям максимум зрелища.

Я стал мастером такой геометрии.

Я больше не видел в противниках людей. Я видел задачи. Живые, дышащие головоломки, которые нужно было «решить» до того, как они решат тебя. Страх уступил место холодной концентрации. Боль стала просто сигналом, как красная лампочка на несуществующей панели управления. «Повреждена рука. Снижена функциональность. Требуется компенсировать ногой».

Рейдеры дали мне кличку — «Беззвучный». Я не кричал в бою. Не рычал. Не произносил ни слова. Только тихий выдох в момент удара и пустой, отсутствующий взгляд после. Это сводило с ума одних и пугало других. А их главарю, тому самому садисту, чьё имя я так и не узнал, это доставляло особенное наслаждение. Он видел, как в его лаборатории безумия рождается идеальный продукт.

Однажды, после того как я за тридцать секунд расправился с двумя озверевшими от голода здоровяками, используя лишь верёвку, свитую из их же собственной одежды, ко мне подошёл его правая рука — костлявый детина со шрамом через оба глаза.

«Смотри-ка, «Беззвучный» преуспел, — сипло проговорил он, оглядывая меня, как товар. — Местные подонки для тебя уже слишком мелкая дичь. Пора и на большую арену».

Меня не спросили. Меня просто в тот же вечер выволокли из моей вонючей клетки, сковали по рукам и ногам тяжёлыми, кандалами нового образца и погрузили в бронированный фургон.

Дорога была тряской и долгой. Сквозь щели в кузове пробивался тусклый свет, сменяемый кромешной тьмой. Мы проезжали через что-то — тоннель, может быть. А потом, когда фургон наконец остановился и дверь с лязгом отворилась, на меня обрушился оглушительный гул.

Я оказался не просто в другом лагере. Я оказался в Цитадели.

Это был колосс из ржавого металла и бетона, вписанный в кратер от давнего взрыва. Вместо неба над головой нависала куполообразная сетка, с которой свисали прожектора, выжигающие глаза. Воздух был густым от смеси запахов пота, крови, дизельного топлива и жареного мяса. И этот гул… Он исходил от тысяч глоток. Это был рёв толпы, жаждущей зрелищ.

Меня бросили в камеру, больше похожую на бетонный ящик. Через несколько часов дверь открылась, и на пороге появился человек в чистой, хоть и поношенной, форме с нашивками. Он был спокоен, как удав перед броском.

«Меня зовут Смотритель, — сказал он, и его голос был тихим, но он прорезал шум арены, словно лезвие. — Ты находишься в Цитадели Отчаяния. Здесь нет рабов. Здесь есть бойцы. И есть трупы. Твоё прежнее имя не имеет значения. Для зрителей ты будешь «Беззвучным». Для меня — номер семь-дельта-восемь-один».

Он сделал шаг вперёд, и его глаза, холодные и вычисляющие, обшарили меня.

«Твои прежние бои — детские драки в песочнице. Здесь всё по-настоящему. Здесь есть правила. Всего три. Первое: выходи на арену. Второе: сражайся, пока один из вас не перестанет двигаться. Третье: если нарушишь первые два — умрёшь мучительной смертью за её пределами. Всё просто, не правда ли?»

Мой первый бой на большой арене был против мутанта. Настоящего. Не измождённого пса, а существо, которое когда-то было человеком, но теперь его мышцы бугрились, как мешки с камнями, а изо рта сочилась едкая пена. Оно не думало. Оно только хотело разорвать.

Это была не геометрия. Это была мясорубка. Я едва уворачивался от его ударов, которые крошили бетон пола. Моё примитивное оружие — заточка — было бесполезно против его шкуры. Я понял, что меня привезли сюда не как фаворита, а как диковинку, которую должны были растерзать в первом же бою для потехи толпы.

Но я выжил. Не силой, а обманом. Я заманил его под один из прожекторов. Когда мутант в ярости ударил по опоре, ослеплённый светом, раскалённый металл рухнул ему на спину. Его рёв слился с воем толпы. Я подошёл и, пока он дёргался под грудой металла, нашёл мягкое место под челюстью. Тишина, наступившая после, была оглушительной.

С тех пор я стал постоянным участником этих кошмаров. Меня бросали против людей с имплантами, против фанатиков, верящих, что смерть на арене угодна их богу, против сцепившихся друг с другом на цепях зверей. Каждый бой стирал во мне ещё одну крупицу того, что когда-то было мной. «Лаки»? Счастливчик? Возможно. Я выживал. Но я чувствовал, как внутри растёт нечто иное. Холодный, безжалостный механизм, единственной целью которого было — дожить до следующего дня.

И вот, стоя в своей камере после очередной бойни, глядя на окровавленные бинты на своих руках, я поймал себя на мысли. Мысли, которая была не моей, а того, в кого я превращался.

«Хорошо. Это просто ещё одна охота. А на охоте выживает самый терпеливый. Самый везучий».

И где-то в глубине, под толщей льда, дрогнула последняя, слабая искра. Искра страха не за свою жизнь, а за то, что, когда я наконец сбегу от сюда, возвращаться будет уже некому.

Глава 3

ТЕНИ В КУБЕ ИЗ БЕТОНА

Этот страх, был последним подарком моего умирающего «я». Слабым сигналом из-под толщи льда, который медленно, но верно нарастал во мне. Я ловил себя на том, что в промежутках между боями, в своей бетонной коробке, я не планировал следующие ходы на арене. Вместо этого я пытался вспомнить. Вспомнить запах тайги после дождя. Вспомнить звук иглы Вики, прошивающей кожу. Вспомнить вкус тёплого оленьего молока, которое мне однажды удалось добыть.

Но воспоминания были как призраки — неуловимыми и блёклыми. Их вытесняли другие образы: искажённые лица противников, хруст костей, липкая кровь на руках. Я был смотрителем в музее собственного падения, и каждый новый экспонат был уродливее предыдущего.

Цитадель жила по своему чудовищному распорядку. Утром — скрежет засоваков и миска мутной баланды. Днём — рёв толпы, предвкушающей кровавое зрелище. Вечером — возвращение в камеру, либо на своих ногах, либо на носилках. А ночью… Ночью приходили тени.

Однажды, после особенно изматывающего боя с парой фанатиков, которые пели свои гимны, даже когда я ломал им рёбра, меня не просто бросили в камеру. Дверь открылась снова, и внутрь втолкнули другого человека. Он был худ, почти прозрачен, с умными, испуганными глазами, в которых ещё теплился огонёк рассудка.

«Не бей! — взмолился он, прижимаясь к стене. — Я не боец! Я… я врач».

Его звали Лёша. Вернее, когда-то звали. Теперь он был «Десять-сигма-три», как сообщил ему Смотритель. Его привезли из разорённого поселения учёных. Он не был воином. Он был биологом. И его присутствие здесь, в камере смертников, было самой бессмысленной жестокостью из всех, что я видел.

Первые сутки мы молча сидели в противоположных углах. Он смотрел на мои шрамы, на заживающие раны, и в его взгляде читался не страх, а профессиональный интерес. Потом он заговорил. Сначала о пустяках. О том, какая сегодня влажность в камере. О том, как по набуханию его суставов он может предсказать смену давления. А потом — о себе. О своей прежней жизни, о работе, о жене и дочери, которых он больше никогда не увидит.

Я не отвечал. Я слушал. Его голос был тихим островком здравомыслия в океане безумия. Он пытался анализировать наше положение, строить теории о том, кто стоит за Цитаделью, для чего всё это нужно. Его слова были подобны лекарству, которое медленно, капля за каплей, растворяло лёд внутри меня.

«Они ломают нас не только болью, — сказал он однажды ночью, глядя в потолок. — Они ломают нас одиночеством. Лишая последней точки опоры — другого человека. Ты, наверное, первый, с кем я говорю за последние полгода, кто не пытается меня убить».

Что-то в его словах отозвалось во мне глухой, давно забытой болью. Я вспомнил Антона и Вику. Вспомнил, как мы прятались от дождя под одним одеялом. Я сжал кулаки, чувствуя, как под наростами старой боли шевелится что-то живое и уязвимое.

«Молчание — это твоя броня, да? — Лёша посмотрел на меня, и в его взгляде не было осуждения, только понимание. — Но броня может стать клеткой. Из которой не выбраться».

На следующий день меня вызвали на арену. Противником был огромный детина с гидравлическим имплантом вместо правой руки. Толпа ревела, предвкушая, как он разорвёт «Беззвучного» на куски.

И я вышел. И я сражался. Но в моей голове, поверх холодных расчётов «кровавой геометрии», звучал тихий голос Лёши: «Они ломают нас одиночеством».

Я победил. Заведя его имплант в металлическую балку и переломав кости на его живой руке. Когда я стоял над его поверженным телом, и толпа скандировала мою кличку, я не чувствовал ничего. Ни триумфа, ни пустоты. Только странную, щемящую тяжесть на душе.

Вернувшись в камеру, я увидел Лёшу. Он сидел, обхватив колени, и смотрел на меня. Он был бледен.

«Ты вернулся», — прошептал он, и в его голосе прозвучало неподдельное облегчение.

Я молча кивнул. И тогда, впервые за много лет, я произнёс слово, обращённое не к врагу, не к мучителю, а к другому человеку. Одно-единственное, хриплое, незнакомое самому мне слово.

«Вернулся».

В его глазах вспыхнула надежда. В тот миг я понял страшную вещь. Я понял, что теперь у меня есть слабость. Что-то, что можно отнять. Кого-то, чья боль будет больнее моей собственной.

И в тот же вечер Смотритель, с его вечной, безжизненной улыбкой, появился у нашей камеры. Его холодный взгляд скользнул по мне, а потом остановился на Лёше.

«Завтра, «Беззвучный», у тебя особый бой, — объявил он. — Командный. Ты и твой… сокамерник. Против команды гладиаторов с Западного блока».

Дверь захлопнулась. Лёша смотрел на меня с ужасом. Я же смотрел в стену, чувствуя, как внутри меня рушится хрупкое равновесие. Охота продолжалась. Но теперь правила изменились. И ставки стали неизмеримо выше.

Глава 4

ПОСЛЕДНИЙ ШЁПОТ ВОЛЬНЫХ ЛЮДЕЙ

Тишина в камере после ухода Смотрителя была громче любого рёва арены. Лёша сидел, прижавшись лбом к холодному бетону, его плечи мелко дрожали. Я наблюдал за ним, и внутри меня бушевала странная, забытая буря. Не страх за себя — с этим чувством я давно справился, загнав его в самый тёмный угол сознания. Нет, это было нечто иное, острое и колющее. Страх за него. Слабая, глупая надежда, что этот хрупкий человек с умными глазами сможет выжить там.

«Послушай меня», — мои слова прозвучали хрипло, сорвавшись с уст, не привыкших к речи. Он вздрогнул и медленно поднял на меня взгляд. В его глазах стояли слёзы, но за ними тлела искра воли. «Там не будет честного боя. Их задача — не победить, а убить зрелищно. Ты не должен сражаться. Ты должен выжить».

Я встал и начал показывать. Без слов, одними жестами. Я изобразил, как он должен пригибаться, уворачиваться, как использовать неровности арены как укрытие. Я говорил с ним на языке телодвижений, на котором мы оба, врач и убийца, могли понять друг друга. Он смотрел, внимательно, впитывая, как губка. И в конце кивнул.

«Я… я постараюсь», — прошептал он.

На следующее утро нас вывели. Ослепительный свет прожекторов ударил по глазам, оглушительный рёв тысяч глоток обрушился на уши. Арена сегодня была иной — её засыпали песком и расставили грубые бетонные блоки, имитирующие руины. «Ландшафтный бой» — любимая забава Смотрителя.

Напротив нас появилась «команда гладиаторов с Западного блока». Их было трое. Двое — громилы с закалёнными в боях телами и взглядами пустых глазниц, вооружённые зазубренными мечами. Но третий… Третий был худ и подвижен, как змея. Его лицо скрывал шлем, но в позе читалась смертоносная грация профессионала. Он не кричал, не бил себя в грудь. Он просто стоял, оценивая нас, и в его молчании была куда большая угроза, чем в рёве его подопечных.

Гонг пробил начало боя.

Громилы с рёвом ринулись вперёд, как разъярённые быки. Я метнулся навстречу, отводя их внимание от Лёши. Мой мир сузился до дуги зазубренного клинка, свистящего в сантиметре от моего виска. Я пригнулся, пропуская удар, и, используя инерцию противника, рванул его за руку, всовывая его же меч под ребро. Тёплая кровь брызнула мне на лицо. Первый грохнулся на песок, захрипев.

Второй в ярости замахнулся на меня с другой стороны. Но я был уже не там. Я откатился за бетонный блок, и его меч с оглушительным лязгом вонзился в бетон, высекая сноп искр. Мгновение — и оно было всё, что мне было нужно. Я вынырнул сбоку, и моя заточка, сверкнув, нашла щель в его самодельной кирасе — мягкое место под мышкой. Он завыл, но это был уже предсмертный стон.

И в этот момент, пока я был занят, Третий пришёл в движение. Он не побежал. Он понесся, как тень, бесшумно и неотвратимо. Его целью был не я. Его цель был Лёша, который, следуя моим указаниям, прижался за дальним блоком.

«ЛЁША!» — крик вырвался из меня сам, дикий и незнакомый.

Я ринулся наперерез, но было поздно. Третий уже был рядом. Лёша, увидев надвигающуюся смерть, в ужасе отшатнулся, споткнулся о выступ и упал. Это и спасло его — смертоносный клинок, предназначенный для горла, лишь чиркнул по его плечу, оставив кровавую полосу.

Я врезался в третьего сбоку, как таран. Мы оба покатились по песку. Он был невероятно быстр и силён. Он локтем с размаху пришёлся мне по челюсти, в глазах помутнело. Он попытался вонзить короткий кинжал мне в шею, но я успел перехватить его руку. Мы лежали, сцепившись, наши мышцы напряглись до предела, лица в сантиметрах друг от друга. Сквозь узкую прорезь его шлема я увидел глаза. Холодные, синие, без единой эмоции. Глаза не человека, а идеальной машины для убийств.

И в этот миг я услышал за спиной топот. Один из громил, которого я считал мёртвым, поднялся. С торчащим из-под рёбер мечом, истекая кровью, он с безумным рёвом шёл на Лёшу. Врач замер, парализованный ужасом.

У меня не было выбора. Я отпустил руку третьего, подставив своё тело под его кинжал. Острая, жгучая боль пронзила бок. Но это дало мне долю секунды. Я вырвался, развернулся и, налетев на умирающего громилу, сломал ему шею одним резким движением.

И повернулся обратно к третьему.

Но он не атаковал. Он стоял и смотрел на Лёшу. А потом его рука метнулась в сторону пояса. В воздухе сверкнул маленький метательный нож. Я видел его траекторию. Я мог отскочить. Я мог спастись.

Но Лёша не мог.

Время замедлилось. Я видел, как лезвие, вращаясь, летит прямо в его незащищённую грудь. Я видел его широко раскрытые, полные непонимания глаза. Я уже был в движении. Не думая, не рассчитывая. Только реагируя.

Я рванулся вперёд, толкая Лёшу в сторону, подставляя себя под удар.

Но третий был хитрее. Это была ловушка.

Второй нож, выпущенный из другой руки почти одновременно с первым, был моей настоящей целью. Я, увлечённый спасением Лёши, не увидел его. Острая, обжигающая боль вонзилась мне в горло.

Я захрипел, пошатнулся. Воздух перестал поступать в лёгкие. Мир поплыл перед глазами. Я упал на колени, пытаясь зажать рану, сквозь пальцы хлестала тёплая, алая кровь.

Последнее, что я увидел, прежде чем тьма поглотила меня, — это лицо Лёши, искажённое ужасом и горем. И холодные, безразличные глаза третьего, смотревшие на свою работу. И тихий, прерывистый шёпот, который, казалось, шёл не от него, а из самой глубины арены:

«Никто… не свободен.»

Затем наступила тишина. Не та, что была в камере. А полная, всепоглощающая, предсмертная тишина. И в ней не было ни рёва толпы, ни боли. Только холод. И осознание, что охота, наконец, окончена.