Как пришла в мир смерть

Старый Чиба подбросил в огонь пару веток. В ночное небо взлетел сноп искр от небольшого костерка. Сидящий напротив него мальчик Туми разглядывая звезды над головой, спросил:

- Дедушка, а ты боишься смерти?

- Нет, внучек, не боюсь.

- А вот мне мальчишки говорили, что смерти надо бояться. Это самое страшное на свете!!!

- Я слишком стар, чтобы бояться. Да и я знаю, что буду жить вечно.

- Как так? Это невозможно!!!

- Возможно. Просто надо кое-что знать про смерть… А ты знаешь, как в наш мир пришла смерть?

- Нет. Расскажи, дедушка!!!

***

Африка. Она огромна. Её обильно освещают Солнце и Луна своим светом. В самом её сердце обитал Великий Дух Саванны. Именно он когда-то создал всё вокруг. В те далёкие, далёкие времена мир был ещё молодым и прозрачным, как утренняя роса, а Земля, Луна, Звёзды и Солнце пребывали в бесконечном танце, чей ритм знали лишь они одни. Люди же жили на зелёной груди огромной Африки, в великой саванне, не ведая ни завтра, ни вчера. Они не старились. Их раны затягивались за мгновение, а сердца бились ровно и спокойно, как прилив великого океана. Смерти не было. Была только бесконечная, лучезарная жизнь, и казалось, так будет всегда.

Но у Великого Духа Саванны, которому принадлежали и Небо, и Земля, и все промежутки между ними, созрела в сердце печаль. Он видел, как его дети, люди, ветвились без цели, как плющ без опоры. В их бессмертной безмятежности не было роста, не было глубины, не было той острой соли, что придаёт вкус бытию. И задумал Он внести в мир перемену.

Воззвал Он к себе двух послов из безбрежного моря трав и деревьев. Приползли к Его стопам Невидимый Хамелеон, чья кожа переливалась всеми цветами мира, отражая само мироздание и принимая тот цвет, что был вокруг него. Именно поэтому его считали невидимым. Его глаза вращались независимо, впитывая всё вокруг, а тело, под взглядом Великого Духа, постоянно менялось своим видом.

Вторым пришла Огненная Саламандра, чья кожа была цвета холодного пепла и ночных углей, а следы её лапок порой обжигали даже камень.

Великий Дух обратился к Хамелеону, и голос Его был как шелест всех листьев разом:

- Пойди к жителям Земли. Скажи им: да пребудут они в счастье и да живут они вечно. Это Мой первый им дар, основа всего.

Потом взгляд Его упал на Саламандру, и воздух вокруг неё затрепетал от жара:

- А ты спеши к людям. Скажи им: должны они умирать. Чтобы всё имело начало и конец. Чтобы жизнь ценилась. Это Мой второй дар людям, мера всех вещей.

Поднял он глаза к небу и громко произнёс:

- Да будет так во веки веков. И будут люди бессмертны в продолжении рода своего. И будут они жить и становиться умнее и богаче!!!

***

Отправились оба посла в путь. Их миссии были двумя половинками одного замысла, двумя словами в одной фразе, которую должен был услышать мир. Но только вот порядок слов мог поменять всё.

Саламандра не глядела ни направо, ни налево. Она не видела, как искрится роса на паутине, не слышала песен ручьёв. В её чёрных глазах горел только приказ Великого Духа. Её лапки, обжигающие траву, несли её вперёд с неумолимой, прямой скоростью. Она бежала в тени и по солнцу, не останавливаясь, превращая путь в чёрную, дымящуюся линию. Её вело чувство неумолимой правды, жгучее и простое, как раскалённый клинок. Она была Весть, и ничто не могло её задержать.

Хамелеон спешил первым донести весть Великого Духа до людей. Он лишь случайно отошёл от тропы всего на шаг. Его глаза, глядящие в разные стороны, поймали движение - жирную, изумрудную муху, танцующую вокруг гниющего яблока. Инстинкт, древний и мудрый, сжал его мышцы. Язык метнулся, быстрый как мысль, и муха исчезла. Сочный хруст наполнил его маленький череп радостью бытия. А вон там, на цветке, трепетала синяя бабочка с глазами на крыльях… Потом паучок, такой искусный… И вкусная стрекоза… Мир был полон маленьких, вкусных чудес, каждое из которых требовало его немедленного, полного внимания. Он был создан видеть всё, и потому не мог сосредоточиться на одном. Поручение Великого Духа тихо почивало где-то на задворках его сознания, приглушённое щёлканьем челюстей и буйством красок.

Саламандра пришла к поселению людей на закате. Они сидели у костра, смеялись, их тела были гладкими и сильными, их улыбки - ясными, как родниковая вода. Они не знали страха, не знали и радости. И потому их глаза были пусты.

Саламандра встала на край круга, где свет пламени боролся с наступающей тьмой. Её пепельная кожа вобрала в себя отсветы углей. Она открыла пасть, и из неё вырвался не звук, а нечто иное - холодный, сухой шелест, похожий на трение высохших листьев, на скрип старого дерева, на последний вздох.

- Что это вы такие все беззаботные? - прошипела она, и её голос впивался в кожу, как иглы инея. - Разве вы не знаете, что должны умирать? Разве вы не знаете, что так повелел Великий Дух Саванны?

Слово «умирать» повисло в воздухе. Оно было тяжёлым, чёрным, незнакомым. Оно не имело формы, но имело вкус - вкус праха и пустоты.

И тогда с людьми стало происходить нечто ужасное.

Они впервые почувствовали холод. Не просто ночную прохладу, а внутренний холод, поднимающийся из самой глубины костей. Они взглянули друг на друга и впервые увидели не просто собратьев, а отдельные, хрупкие формы. Они увидели, как пламя костра колеблется, подрагивает и может погаснуть. Они прикоснулись к своей коже и ощутили её тонкость, её уязвимость. В их грудных клетках, где прежде бились ровные, беспечные сердца, теперь зародилась дрожь. Это был страх. А с ним пришла и первая тень - тень конца жизни. Они узнали, что всё, что они любят, что видят, к чему прикасаются, может быть потеряно. Что их собственные руки однажды опустятся и больше не поднимутся. Глаза закроются и в них не будет больше света этого огромного мира!

Их мир, некогда бесконечный и плоский, как зеркальная гладь, внезапно обрёл глубину - ужасающую, чёрную глубину, на дне которой ждало Неизвестное. Счастье их стало хрупким, любовь - отчаянной, а день - украденным у ночи. Они закутались в шкуры, которых раньше не носили, и прижались друг к другу, ища тепла, которого теперь всегда было мало. Смерть пришла не как костлявая старуха с косой, а как семя, брошенное в плодородную почву их душ. И оно тут же проросло корнями забот, ветвями страха и горькими плодами скорби.

***

Хамелеон пришлёпал к хижинам только на рассвете следующего дня. Его бока были полны, глаза сонно блаженствовали. Он вспомнил о поручении, лишь когда увидел странный дым над поселением. Но то был не дым костра, а дым… туман чего-то печального и густого. Он вошёл в круг людей.

То, что он увидел, заставило его кожу поблёкнуть. Люди сидели, сгорбившись. Их глаза были глубокими и влажными, в них плавала неизбывная тоска. Они смотрели на пламя не с радостью, а с жадностью, словно боялись, что оно вот-вот исчезнет. На их лицах легли морщины - не от смеха, а от новой, неведомой ранее думы. В воздухе висел запах страха и горячей золы.

А посреди них, на самом тёплом камне, грелась Саламандра. Её агатовые глаза были закрыты, но казалось, она улыбалась тонкой, безгубой щелью рта. Она уже сказала своё слово. Она уже изменила всё.

Хамелеон открыл рот, чтобы издать своё «вечно живите», но слова застряли у него в горле. Они повисли в воздухе, жалкие, запоздалые, лишённые всякого смысла. Что значило «вечно» для тех, кто уже узнал о конце? Что значило «счастье» для тех, чьи сердца теперь навсегда сжимала ледяная рука заботы?

Его послание опоздало. Порядок слов был нарушен. Мир услышал сначала конец, и только потом - намёк на бесконечность, которая теперь стала не даром, а проклятием, тяжким бременем, отсрочкой перед неотвратимым.

Люди взглянули на него - на этого пёстрого, бесполезного вестника, прогулявшего свою весть. В их взгляде не было гнева. Только бездонная, уставшая печаль и понимание.

***

С тех пор так и живёт человек. Мечется между памятью о потерянном бессмертном счастье и жгучим знанием о конце. В его душе навсегда поселились две ипостаси: Хамелеон - с его жаждой жизни, цвета, мгновения, и Саламандра - с её обжигающей неумолимой правдой. И Великий Дух Саванны наблюдает за своими творениями, и, быть может, его печаль стала ещё больше. Ибо Он знает, что дар смерти, пришедший первым, навсегда окрасил в цвет ужаса и скорби даже самую яркую радость. А вечность теперь - лишь горькая насмешка, отблеск того, что могло бы быть, но так и не случилось.