Как сказочные герои Новый Год справляли

Вот и настал долгожданный Коловорот! Народилось новое Солнышко, явился миру новый добрый молодец – бог Коляда, статный да пригожий! Да и зима в этом году выдалась на загляденье! Снежный покров мягко укутал Матушку-Землю, стало быть, труженица отдохнёт от плуга и лопаты. Деревья тоже выспятся, проснутся крепкие и помолодевшие. А на ёлках да сосенках какой наряд красуется! Вон сколь кухты на лапах собралось, да всё мохнатой да крупной! Не зря Дедушка Мороз такой довольный засветло в дозор отправился. А с ним на лыжах и старшие братья-месяцы: Декабрь, Январь и Февраль. Все двенадцать пришли, четыре горшочка с вареньем принесли: яблочным, сливовым, из ягод северных и из кедровых шишек.

Лёгкая и почти невесомая в длинной курточке на меху, Снегурочка сбежала с заснеженного пригорка и выскользнула за высокий столетний забор из крепких дубовых стволов. Под мягкими белыми валенками приятно хрустит снег, на спину из-под шапки падает тяжёлая светло-русая коса, на ладошках старые варежки.

Добро, в баньке вчерась Дедушка обереги повесил, банника спозаранку угощеньецем задобрил. А и сегодня дел много. На конюшне побывала, лошадкам корм задала. С детства кони с её рук едят, с детства вместе бегают! И белые Ветерок и Буйный, что никого кроме Дедушки да внучки к себе не подпускают, и серая Метелица. Ох, как любит она в снегу купаться, поднять цельную вьюгу, а как наиграется – бежит за угощением! А ещё... ещё Метелицей звали матушку, дочь Мороза Ивановича. Поднялась однажды зимой страшная буря и унесла её. С тех пор лишь одно желание у Снегурочки, одна думка каждую зиму... Но о том сказ в другой раз.

Нынче мысли Снегурочки далеко от пережитого. Коляда, как-никак, Новый Год! Обошла она ближние деревья, вновь загляделась на прилипший иней да куржак – знать, поспеет много груш со сливами да яблок – проверила, не занесло ли тропинку вокруг забора. А дальше ни-ни, ибо с детства помнит Дедушкин наказ: не блудить далече, не привлекать нечисть! Добро, владения охраняют снеголюды с мётлами, нынче всё чаще зовомые снеговиками. Двое таких и сейчас стоят на страже у ворот. Но в эти зимние дни, а особливо в праздничную ночь, всякое бывает, и снеголюдов можно провести.

Вернулась Снегурочка, хотела уж во двор зайти, да вспомнила: а зимник проверить? А ну как не в порядке, и на санях не подъехать? Не снеговиков же просить! Коли так, пусть-ка братцы-месяцы поработают! А то знай только, в снежки играют, озорники, да снежные крепости строят!

Младшие братцы – кто в овчинных полушубках, кто в тёплых меховых куртках – и впрямь разбередили всё немалое подворье. Особенно расстарались подростки Март, Апрель и Май. Сколько снежков переметали в грозных с виду старших! Правда, и летние разохотились, раскраснелись и сражались от души!

– Держи! Хватай! Не пущай!

– Так их! Ещё! Ещё! – прыгал раскрасневшийся Май.

– Вот тебе ещё, ха-ха!

– А это от меня! – сразу два метких снежка угодило прыгунцу в рот и плечо.

Довольные Июнь и Июль с хохотом ударили друг дружку по ладоням в варежках.

Август тоже рассмеялся. Он хоть и скачет в общей куче-мале, нет-нет, да и поглядывает на осенних братьев. Те, оставив веселье молодёжи, уселись рядком перед костерком – тоже новым, зажжённым по случаю праздника, – и чинно, давая высказаться каждому, ведут неспешную беседу.

– Вот мы и свиделись снова, славное всё же время настаёт, – обстоятельно проговорил Ноябрь, почесав тёмно-русую окладистую бороду с серебром.

– Тебе, братец, может, и славное, а нам каково? – не согласился рыжий Октябрь, чья короткая кучерявая бородка несколько десятков осеней не думает седеть.

Сентябрь, что отпустил светлую щетину, кивнул и задумчиво сказал:

– И то верно: мороз ударит – пол-урожая загубит, а коли река разольётся?..

– Да будет тебе! – укорил его Октябрь. – Однако братец прав: редко мы вместе собираемся, токмо в зимние праздники.

– Добро, хоть так, – повертел головою Ноябрь. Ему показалось, что во дворе стало тихо. – А ещё кто придёт?

– Богатыри обещались, – ответствовал Сентябрь. – Финист должон прилететь…

– Славная дружина получается, – улыбнулся в бородку Октябрь.

– Славная... И праздник славный. Недаром по всей Славии его с радостью встречают! – вновь промолвил старший брат.

Вдруг в видную под открытой курткой нарядную рубаху Ноября влетел крупный снежок.

– Эй, пеньки замшелые! Хватит сиднями сидеть! – раздался голосок Апреля. Хитрые мальчишки спрятались за снежным валом и предусмотрительно не поднимают головы.

Бородачи разом развернулись.

– Ах вы, мелюзга конопатая! Ну-кось, выходите, где вы там? Не боитесь получить подарочек да носы отморозить? Вот ужо мы вас! – и братья-осенники, зачерпнув по снежному комку, с хохотом пошли в атаку на младших.

Скрипнула тяжёлая дверь терема, и на крылечко, накинув светлую шубку на плечи, вышла... Яга. Да не бабка горбатая да кривоносая, как твердят иные христиане, а статная да высокая Ягиня-Матушка, древняя богиня, по силе да красоте сравнимая разве с самой Макошью и Уральской Хозяйкой. К тому же мудрая: не зря пришла вчерась, устроилась, а сегодня первыми порог переступили зимние братья-месяцы, мужчины, – а значит, год предстоит удачливый!

На овальном лице появилась тёплая материнская улыбка, а в глубоких очах цвета смарагда светится безграничная любовь. Взирая на кучу-малу во дворе, Ягиня-Матушка прослезилась. Давно не чувствовала себя живой, нужной, а тут ну как не помочь Снегурочке? Пока Зимний Старец проверяет заставы, бедной девоньке как со всем управиться? Уборку всюду сделать – чай, нелегко на двух-то ярусах, соломку постелить, мало стол накрыть, так и приготовить! Весь дом на женских плечах! Правда, домовой по мере сил помогает. А этим лишь бы отлынивать! Ладно, незаметно вытерлась вышитым платочком она. Пусть покуда повозятся. Раз в год оно и можно. Надобно закончить приготовления. Скоро и богатыри явятся. Что-то ещё скажут, увидев её...

И ведь как в воду глядела: едва вернулась Снегурочка, парой слов с Ягой перекинулась, у ворот прогудели:

– Эй, хозяева! Этот... али эта? – и громче: – Коляда пришёл, накрывайте на стол!

Охнула Снегурочка, стрелою взлетела по всходу – нельзя же осрамиться, надо нарядиться! – и скорее в светлицу юркнула. Улыбнулась вслед Ягиня-Матушка, повела руками, плавно обернулась вкруг себя – и вот стоит уже преображённая.

А за воротами, меж тем, добродушно говорят:

– Ох, Илья Иваныч, нет в тебе ощущения праздника.

– Отчего ж нет, – отвечает первый голос, – вон на Бурушке колокольчик тренькает.

И впрямь, в трёх шагах ждут красавцы кони, крепкие, богатырские, все, как на подбор, а на широкой груди бурого коня висит махонький колокольчик.

– А я-то думаю, то ли у меня голова трещит, то ли в ушах звенит... – звонко сказал третий.

Вышли из терема женщины, велели снеговикам ворота распахнуть. А обладатель звонкого голоса, и сам молодой да пригожий, как раз потирает чело под чёрным чубом.

И тут увидали гости красавиц, что не можно глаз отвесть. Одна в синей долгополой шубке с зимними узорами, на макушке красуется чудесный серебристый венец с семью вершинками, русая коса убрана голубыми лентами. А вторая... Вторая хоть и старше, но едва не краше, под шубкой белой платье парчовое да понёва новая. На груди цветные каменья сверкают, в ушах золотые серьги блистают. Смутились изрядно богатыри.

– Здравы будьте, гости дорогие! – почти пропела Ягиня-Матушка.

– И вы... И вам поздорову, – с трудом ответствовали те. – Ой, а где Мороз Иванович? – толкнули друг дружку в бок. – Э... Так пустите ли в дом, угостите ль пирогом?

Обвела всех троих хитрым взглядом Яга и вопрошает:

– А вы все наказы исполнили, Добрынюшка? Ничего не позабыли? – Снегурочка же тихонько улыбается.

– А как же, Матушка! В проруби помылись, головни от новой свечи зажгли, в болото их снесли, буде знала Зима, что не боимся! – с улыбкой на светлобородом лице перечислил Добрыня-свет Никитич.

– Вот, теперича к вам пришли, гостинцев принесли, – бойко сказал Алёша Попович.

– Коли так, проходите, коней заводите, – улыбнулась и Ягиня-Матушка.

Вошли богатыри, со старшими месяцами по рукам ударили, малых на словах приветили. А едва коней устроили – глядь, новый гость пожаловал, да какой! Змей Горыныч явился! Правда, самый младший из Змеев, даром, что трёхголовый. И тоже с гостинцем: вон в лапах узелок трепыхается, рыбой да тиной так и разит! И где нашёл-то середь зимы?

– Ты ж сказал, Финист прилетит? – глянул на Ноября Сентябрь.

– Вот и прилетел... Да не тот... – тяжело проговорил Муромец.

– Да уж, не птица, а летает, не огонь-гора, а жаром пышет... – молвил озадаченный Ноябрь.

Покачали головами братья-месяцы и пошли в терем, в тепло. А вот Илья, разом позабыв о празднике, о законе гостеприимства, молчать не стал.

– Это что же деется?! Столько лет со Змеями бьёмся, столько сил отдали, друзей потеряли, сами на волосок бывали, а оне... Оне вот так, запросто, в гости набиваются?!

– Дык, мы это... Рыбки наловили... – съёжившись, отважно сказала средняя голова.

– Ага, камешек на лёд уронили, – довольно прогудела правая. А левая просительно посмотрела на Добрыню Никитича.

– Знатный, видать, камешек... – вздохнул тот и обернулся к товарищу:

– Илья, ну он старался, да и праздник всё-таки... Сегодня друг или враг – всяк всякому рад!

– Ага, – подтвердил Алёша, заглянув в узелок, но быстро отбежал. – Зови друга, зови ворога – стол делить будут поровну. А?

– Нет! Не бывать нам за одним столом! Вот хоть... Хоть батька Карачун придёт! – обрубил старший богатырь и сурово зашагал к крыльцу.

Ох, зря он это сказал да в такой день... Но о том сказ в другой раз.

Развёл руками Добрыня, да делать нечего: нельзя Горынычу с ними. Ушли богатыри, пригорюнился Змей, ходит взад-вперёд у крылечка, легла тяжесть на сердечко.

А гости по соломе прошли в сени, а затем и в горницу. На стенах ветви еловые, светцы узорные, на столе большая свеча горит, мир и единство сулит. А блюда-то, блюда какие! На белоснежной с лёгкой синевой скатерти теснятся угощенья разные: горшочки с кашей из тыквы и репы, колядки из теста с ягодами да грибами, кувшины с квасом для младших и пивом для старших... Горшочки с варёной бараниной, дичь лесная, пироги сдобные да оладьи печёные, паче всего же кисель овсяный, густой... Глаза так и разбегаются, а губы сами раскрываются! Всё парует, с пылу с жару. Аромат такой, что дух сшибает, сесть за стол повелевает!

Расселись все, яства вкусили, побеседовать не забыли, а там и стемнело. Забеспокоилась Снегурочка: где Дедушка-то запропал? А тут и зимние месяцы вернулись. Увидали Змея Горыныча, что по двору бредёт, в тепло не идёт. Январь и спросил:

– Пошто на холоде мёрзнешь, не случилось чего?

– Дык, случилось! – чуть не плача, подбежал Горыныч. – Илья-свет Иванович в дом пущать не велит, мордами не вышел, твердит...

Подивились старшие месяцы, но запрет Муромца нарушить не рискнули. Снегурочка к ним, а те отвечают, что Дед Мороз хочет подарочек внучке устроить, а к ночи праздничной непременно явится!

После пира сытного да вкусного повели гости речь о старых временах, о славных богатырях, о героях и подвигах былых.

– И в старое время рождались богатыри... – молвила Ягиня-Матушка. Правая ладонь легла на щёку, кисть упёрлась в подбородок. – Об иных я слыхала, а кого и встречала. Скол-сколот, что стал бессмертным, да связался с богиней смерти... И вам он известен, да мне неинтересен...

Щёки Яги почему-то зарделись, но приметила это лишь Снегурочка.

– Бывали и другие. Воронег, славный витязь, и отец его Воинег. Супротив хазар бились, с Вещим мирились... Ушёл и витязь, но остался город на Дону да Вороняжские леса...

Посидели все в тишине, призадумались.

– Неужто мы последние? – тихонько вопросил Добрыня. – Матушка, а сегодня найдётся ль кто, равный нам по силе аль по духу?

– Всякое случается, в лихую годину разные люди являются, – ответила Ягиня. – Но слыхала об одном, Торстейном сыном Харальда конунга зовут. Не богатырь, не витязь, а человек непростой. И судьба ему выпала непростая. Летось Полкан с ним плечом к плечу бился супротив ромеев.

– Эх, померяться бы силушкой хоть с ним...

– А тебе, Илюшка, всё бы силушкой меряться, даром, что у самого борода в седину, а не в пуху! – донёсся из сеней дребезжащий старческий голос, оттуда вдруг повеяло морозом да стужей.

– Это ктой-то там добрых людей обзывает да в чужую беседу влезает?! – грозно поднялся из-за накрытого стола Муромец.

И тут комнату вновь обдало хладом, а оконца покрылись изморозью. Пред гостями предстал...

– Карачун! – так и ахнула Снегурочка и мигом запечатала ладошкой роток, да поздно: слетело-таки с быстрого языка гадкое имя!

И правда, сам полузабытый хозяин зимы да холодов, живущий куда дольше доброго Зимнего Старца. На голове не волосы – сосульки, борода вся острая, промёрзшая, шуба сплошь дырявая, навыворот, брови синие, мохнатые, глаза ледяные, стоит босой, весь страшной...

А следом, прижавшись к стенке, пробрался Горыныч. И сразу пожалел.

Ох, осерчал Илья! Широкие пластины груди раздвинулись боле, а серые очи мечут молнии не хуже Перуновых.

– Да ты как посмел?! Мало сам все заставы прошёл, стражей провёл, так и этого в дом затащил! – гремел он.

Прищурилась по-особому Ягиня-Матушка, пал на Карачуна колдовской зелёный взор, да и притулилась на крытый соломой сундучок у печки. Знай себе сидит, посмеивается. Из-за печки понимающе фыркнули: домовой тоже разок мазнул взглядом по странному гостю да и был таков.

– Сядь, Илья Иванович, – потянул побратима за правицу Добрыня Никитич. – Не след тебе яриться. Забыл, что нечисть токмо в силе пребывает от ярости людской?

– И то правда... – согласился он, но всё же указал на дверь:

– Вон отсюда! Мы и без Мороз Иваныча найдём тебе укорот и проводим до ворот!

– Да где вам, как подую хладом да как заморожу взглядом! – хмуро бросил тот.

Приподняла Яга правую бровь, но смолчала и теперь.

– Дождёшься, болтун, что придёт самому карачун... – покачал головой Добрыня.

– Эвон чудище какое сыскалось, а я Змея не пускал... – повинился Илья.

Ох и взвился старик! Точно горный лёд нещадный резанул по богатырю:

– А вот найдёшь вдругорядь угольки вместо подарков – попомнишь меня!

– Ах ты... ах ты индюк заиндевелый! – побурел Муромец и скалой выдвинулся из-за стола. – Такого он стерпеть уже не мог. – Я не посмотрю, сколь те лет, врежу от души!

Вытаращился Карачун, понял, какую дурь сморозил, да поздно.

– Окстись, Илья! Аль не зришь, кто перед тобой?! – прорезал зал страшный низкий голос, в коем и хочешь не признаешь голос Ягини-Матушки. В облике проступило нечто древнее, подспудное, в глазах полыхнул красный огонь. Теперь она и впрямь походит на ту зловредную лесную бабку, что живёт в избушке на курьих ножках и хранит на запоре вход в Царство Мёртвых.

– И ты, старче, – обратился горящий взор на гостя, – не заигрался ли?! Поди, уж хватит языком чесать, что помелом!

Притихли все, точно мышки, стоят-сидят, дышать не смеют. Боятся гнева древней богини. И тут – шурх! – выскочил из-за печки домовой, да как подпрыгнет, как лягнёт Ягу под коленки! И мигом нырк туда же, за печку.

Охнула Ягиня-Матушка, руками всплеснула, ноги подкосились, брякнулась не при всех буде названо чем на сундучок, а на подол шлёпнулась куделька с пряжею! Вяжи, мол, да помалкивай.

– Охти ж мне, совсем извели старую... – пожалилась она.

Выдохнул народ, зашевелился. А Илья-свет Иванович хотел уж замириться и с Горынычем, и с Карачуном – глядь, а нет его! Завихрилось, завертелось там позёмкою, заснежилось порошею, и предстал пред гостями тот, кого все заждались, тот, без кого и праздник не праздник, – добрый зимний волшебник, славный Дедушка Мороз!

– Ну что, Илюшенька, – хитро улыбаясь в длинную белую бороду, спросил он. – Аль не признал старика, бить будешь?

– Де... Дедушка?.. – пролепетал Муромец. – Признал, как не признать, – изрядно смутился он. – Бить больше не буду. И меньше тоже.

Сказал и рассмеялся. Рассмеялись и братья-месяцы, и другие богатыри, и Змей Горыныч, и Снегурочка с Ягою.

– Ну, коли так, все во двор! – улыбнулся Дед Мороз. – Остался у меня последний, самый долгожданный подарочек! – и посмотрел украдкой на любимую внучку. И о том сказ сей же час.

Вышли гости во двор, и вдруг задули ветры буйные с четырёх сторон, вскружили снег столбом, и соткалась из вихря снежного фигура женская. Красивая и статная, но холодная, ровно статуя. В голубых очах печаль, что сейчас уступает радости, а в уголках затаились морозные слёзы.

– Матушка! – кинулась к ней в объятия Снегурочка.

– Доченька!

Сбылось, сбылось желание! И в самую новогоднюю пору! Вернулась Метелица, вернулась матушка родная! Крепко-крепко обняла дочку, а Снегурочка спряталась на её груди и почувствовала живое тепло, скорое биение материнского сердца. Глядя на обеих, прослезились и малые парни, и суровые большаки. Да и сам Мороз Иванович, наконец-то отыскавший пропавшую дочь.

– Где только не искал, сколь дорог истоптал... Всю северную Славию и южную Русь исходил в сапогах-скороходах, эх! – пристукнул он посохом. – А нашёл – не поверите! – среди лесов заснеженных за морем-окияном, куда проложили путь северные мореходы. Виноградной землёй они прозвали ту страну.

Все понимающе вздохнули, покачал головами.

– Ну что, – промолвил наконец Дед Мороз, – по душе ль тебе подарок мой, внученька, по душе ли, красавица?

– Ах, Дедушка! – взяла Снегурочка под правую руку Зимнего Старца. – По душе и по сердцу.

– А ты счастлива ль, доченька, счастлива ли, голубушка?

– Ох, счастлива, батюшка, счастлива, родненький! – прижалась слева Метелица.

– Вот и славно! – тепло улыбнулся он. А после обратился ко всем:

– А теперь – с праздником вас, дорогие друзья! С Колядой! С Новым Годом! Пусть всё у вас будет замечательно! Уж я присмотрю, – с хитрецой добавил он.