Как СССР Индийский океан открывал

Проведя пять лет в морях и океанах, я заслужил звание моряка, несмотря на то, что высшее образование я получил в институте иностранных языков в городе Горьком в период 1960-1964 годов и трижды усовершенствовал его: на 6-ти месячных курсах военных переводчиков в Москве, на 4-х месячных курсах в Высшем Военно-Морском Училище Радиоэлектроники имени Попова в Петергофе и 2-х месячных курсах слушателей академии имени маршала Гречко в Ленинграде.

Флотская служба началась в 1967 году в далёком городе Советская Гавань, точнее в посёлке «Заветы Ильича» на берегу Татарского пролива, а через 9 месяцев в 1968 году я оказался на борту крейсера «Дмитрий Пожарский» во Владивостоке, спущенного на воду 31 августа 1951 года в Ленинграде. Странно, наверное, природа что-то перепутала. Если через 9 месяцев положено рожать женщине, то причём тут я и крейсер? Оказалось, что вместо родов женщины, мне предстояло не только воочию увидеть два океана (Тихий и Индийский), но и провести не менее 5 из 22 лет непосредственно на их просторах, полных неожиданностей и приключений. Конечно же я мечтал о море и очень хотел проверить себя на прочность, смогу ли я выдержать стихию. К тому времени я перечитал почти всего Пикуля и испытывал чувство гордости от того, что судьба дала мне шанс побывать в шкуре моряка.

В состав походного штаба, к которому я был прикомандирован в качестве переводчика с английского языка, находилось пять адмиралов и не менее 20 капитанов I ранга. Скопление такого количества флотских начальников объяснялось просто: если Советский Военно-Морской Флот раньше стеснялся удаляться от родных берегов, то теперь он выходил на просторы мирового океана.

Кроме крейсера, в состав отряда кораблей входили эскадренный миноносец «Стерегущий» и танкер. Старшим на борту до захода в порт Мадрас был Командующий Тихоокеанским Флотом адмирал Амелько,

которого для солидности сопровождали два адмирала из Москвы и три адмирала из Владивостока: Николай Иванович Ховрин – командир отряда кораблей после захода в Мадрас (с которым в 1945 году служил радистом Лёва - муж моей сестры Августы), Сысоев и Пильщиков, так сказать для веса. Второй всё время проводил с ансамблем песни и пляски ТОФ, а заодно они вместе выбирали из двух переводчиков (я был старшим лейтенантом из Советской гавани, а второй капитан-лейтенант с острова Русский под Владивостоком) лучшего по дикции в качестве конферансье для ансамбля. Каково было всё это видеть художественному руководителю ансамбля капитану II ранга. Такие представители от Политуправления флота и особого отдела были обязательной атрибутикой не только в дальних походах, но и на отдельных кораблях в базах, потому что без руководящих и всевидящих органов КПСС ничего не разрешалось делать не только на флоте, но и в стране.

Отряд кораблей должен был посетить с дружеским визитом целый ряд стран: Индию, Пакистан, Иран, Ирак Йемен, Сомали. Корабли вышли из Владивостока в феврале, где ещё властвовала зима, а уже через несколько дней мы наслаждались горячим Солнцем Индии, столь непривычным для нас в такое время года.

Я не заканчивал бурсы, как моряки называли военно-морские училища, поэтому у меня отсутствовал комплекс раболепия перед людьми с большими погонами. Как-то на мостике, откуда было лучше всего рассматривать появившуюся на горизонте землю, неожиданно появился Командующий Тихоокеанским Флотом адмирал Амелько. Это был стройный худощавый человек небольшого роста при всех регалиях. Он внимательно посмотрел на мои полуботинки и предложил поменяться с ним обувью. Его интерес был понятен мне: полуботинки очень лёгкие на вес, как оказалось, были из картона и однажды, попав под дождь, легко оторвались от подошвы. Они достались мне в качестве подарка от однокурсниц, которые умудрились во время учёбы в институте побывать в Индонезии. Я отказался, аргументировав свой отказ тем, что за границей не должен ударить лицом в грязь. В 1965-1967 годах я уже побывал в Сирии. Полуботинки прекрасно смотрелись на ноге, но были явно неуставной обувью. Адмирал усмехнулся, но всё же посетовал на то, что на флоте должны носиться флотские полуботинки. Повторяю, что нас, переводчиков, было двое и очевидно нам предстояло работать на разных кораблях. Сразу же после выхода адмирал Пильщиков пригласил нас в каюту и устроил нам конкурс на лучший голос. Победителю предстояло стать конферансье на выступлениях ансамбля. Эта неблагодарная роль досталась мне. Никто меня не знакомил с репертуаром ансамбля, чтобы хоть немного ознакомиться с содержанием моих выступлений. Единственное, что сообщил мне адмирал, что первое выступление ансамбля состоится вечером по прибытии в порт Мадрас.

Моё знакомство с командиром крейсера капитаном II ранга Ясаковым началось ещё на подходе к Мадрасу. Высокий, здоровый, как будто высеченный из камня мужик обладал огромной волей, но был напрочь лишён такта (по-русски значит невоспитанный). Меня вызвали по трансляции на мостик, где командир приказал мне встретить лоцмана и проводить его к нему в каюту. Вскоре лоцманский катер пришвартовался к борту крейсера. На борт поднялся уже не молодой лоцман, которого я и проводил до каюты командира. Ясаков меня не отпустил. Он подвёл лоцмана к столу, налил три фужера по 250 грамм водки и предложил тост за мир и дружбу между народами. Заметив, что я пригубил фужер, командир сказал, чтобы я не выпендривался. Мы втроём выпили и, по крайней мере двоим из нас стало не по себе. В фужерах была не водка, а разведённый спирт, который на флоте называют шилом. Выпить 250 грамм разведённого шила на жаре в 30 градусов, а вечером исполнять роль конферансье – в этом было что-то ужасное. А в это время Ясаков уже наполнял фужеры повторно. Лоцман тактично заметил, что это была не водка, на что командир привёл веское доказательство. Он поднес лоцману бутылку с наклейкой «Московская» и заставил его выпить и второй фужер. Себя заставлять ему не было необходимости. Я не стал пить, а попросил воды. Ведь мне предстоял концерт. Вручив лоцману бутылку «Московской» в качестве презента, он приказал мне проводить лоцмана до трапа.

Прибытие советских кораблей в Индию оказалось настолько триумфальным и трогательным, что по щекам женщин, стоящих со своими мужьями на стенке, текли слёзы счастья и гордости. Когда корабли отшвартовались у стенки, мне поступила команда прибыть на борт «Стерегущего» для обеспечения экскурсии по кораблю. Командир эсминца капитан II ранга Михаил Иванович Хронопуло – высокий добродушный по характеру, интеллигентный мужчина, принял меня радушно. Я попросил его назначить гида, при котором я буду переводчиком, на что он среагировал мгновенно, вызвав к себе старшего помощника.

Экскурсия по верхней палубе под палящем Солнцем Мадраса скоро дала себя знать. Голова трещала по швам, хотя я и не страдал этим ранее. Когда закончилась экскурсия, на корабль прибыл посол Японии и попросил показать ему корабль. Часам к 18.00 я был уже никакой, когда мне поступила команда сойти на берег и отправиться с представителем ансамбля в театр, чтобы проверить там правильное подключение аппаратуры, и доставить туда весь реквизит. Через три часа мы вернулись на крейсер, где я почувствовал дикий голод. Обед и ужин я пропустил, а то, что я голоден и пьян, никого не интересовало. Через 15 минут надо было отправляться с ансамблем в театр на автобусе. Перед выступлением, даже не спрашивая, меня зачем-то переодели в матросскую форму и выпустили на сцену. Уставший и голодный я включил все свои внутренние резервы и вошёл в роль ведущего. Передо мной был огромный зал театра, битком набитый лучшими людьми города Мадраса. Чтобы как-то развеселить высшее общество, я в паузах иногда рассказывал откуда-то всплывшие в памяти приличные анекдоты, а в основном объявлял номера с краткой аннотацией. Когда было уже за полночь, и концерт подходил к концу, ко мне подошёл индус, который обеспечивал представление, и поинтересовался, кушал ли я сегодня. Ему было достаточно одного моего взгляда. Через пару минут он принёс пару целлофановых пакетов с рисом и овощами, вставленных в бумажный пакет, и силком вручил их мне, отказываясь от благодарности. Это был первый и последний человек, который прочитал моё состояние по выражению лица, искажённого головной болью и голодом. К сожалению, это был не советский человек, а совершенно не знакомый мне индус. От его поступка в знак благодарности у меня перехватило дыхание. В час ночи концерт закончился, и мы вернулись на корабль. Жили мы с Валерой Стрелковым (сыном одного из родоначальников радиоразведки), лицо которого было усыпано веснушками, под главной палубой в двухместной каюте без иллюминатора напротив машинного отделения. Температура в каюте была стабильной – 39 градусов. Корабельная вентиляция не работала. Естественным желанием было проветрить помещение путём открытия двери, но из коридора в каюту тут же поступал почти горячий воздух. Воду в систему подавали строго по расписанию: перед завтраком, обедом и ужином на 5-10 минут. Остальное время обходились без воды.

Во втором часу ночи я ввалился в каюту и разбудил Валеру радостным возгласом, что сейчас мы с ним наедимся от пуза. Мы с жадностью набросились на содержимое пакетов, доставая содержимое пригоршней. Едва успели набить рты рисом с овощами, как у обоих из глаз полились слёзы.

Ужин был настолько острым, что пришлось возвращать его в пригоршни. Во рту всё горело. Мы бросились к умывальнику, но из крана вышел только шипящий воздух. Вернув еду в пакеты, мы рванули в оперативную рубку в надежде найти там хотя бы графин с водой. Но в эту ночь нам не повезло. Выбросили за борт пакеты и голодные направились спать в каюту. Спать в каюте при температуре 39 градусов можно было только при одном условии, намочив в раковине обе простыни. На одну ложишься, а второй укрываешься чтобы утром стать совершенно сухим. На этот раз воды уже не было, и мы потели до утра в обнажённом виде.

Самым ценным для нас был выход в город. Очень хотелось посмотреть на непривычную для нас обстановку. Здесь поражало всё: от специфического запаха воздуха до красного кирпичного цвета земли, от шикарных современных высотных зданий из стекла и бетона до фанерных лачуг, от большого разнообразия одежды на людях до нищих, поражённых проказой, безропотно сидящих на тротуарах в каких-то лохмотьях.

Мне очень не нравилось, что на берег мы могли сходить только в составе 5 человек, так как в случае провокации, пять человек могли изобразить строй. Такое мог придумать только чиновник, привыкший жить не на природе, а в шикарных апартаментах дворцов. Странные у нас были представления о верности советских людей своему долгу. Ещё более странным кажется полное молчание властей на те выпады российских подданных за границей в нетрезвом состоянии, устраивавших кутежи или купания в фонтанах. Но это будет потом, когда СССР канет в лету.

Когда у меня оказалось несколько часов свободного времени, я попросил у командира отряда добро сойти на берег. Отойдя от стенки, где стоял крейсер, я вышел из порта, сел в такси и попросил отвезти меня в центр города. Обратно я решил пройтись пешком, ибо только так можно увидеть и город, и людей. Побродив пару часов по центру города, спросил у прохожего, в каком направлении мне нужно идти, чтобы попасть в порт, и отправился в дорогу. Часа через полтора я вышел к двухметровой металлической сетке забора, ограждающей порт Мадрас, но вход в виде калитки нашёл только через час. У калитки стоял полицейский. Я представился и попросил показать мне кратчайший путь к советским кораблям. Полицейский не мог поверить своим глазам. Он забросал меня вопросами, главным из которых был вопрос, где сейчас находится Хрущёв в тюрьме или на свободе. Я рассказал ему, что Хрущёв на свободе и выращивает помидоры у себя на даче. Судя по выражению лица, полицейский мне не поверил. Потом он показал, как мне пройти до кораблей, и мы расстались.

Следующий заход был в Бомбей. Это мегаполис Индии. Крейсер стоял на рейде и в город мы могли сходить только на баркасе. Матросы красили борта корабля, раскачиваясь в люльках, чтобы иметь возможность нечаянно упасть в воду и искупаться. Однако, это было небезопасно, так как в воде то и дело показывались головы разнообразных змей. Ощущение не из приятных, когда рядом с баркасом проплывают широкие и пёстрые змеи длиной до полутора метров. По возможности я встревал на экскурсии чтобы увидеть знаменитые общественные прачечные, Леди стрит, на которой в позах стояли девушки, приглашая недорого заняться любовью. Улица эта начиналась с лачуг, где услуги стоили 200 рупий, а заканчивалась шикарными особняками. Там услуги предоставлялись от 2000 рупий и выше. Город напоминал огромный муравейник, полный контрастов. Через пару часов духоты хотелось побыстрее вернуться на корабль и выйти в море, где дул свежий пьянящий воздух.

Главными мероприятиями во время визитов были встречи с командованием ВМС Индии и переговоры о сотрудничестве. Индия закупала в СССР и корабли, и подводные лодки, а экипажи военных кораблей обучались на Русском острове под Владивостоком. Проводились встречи моряков обеих стран на борту кораблей. Не обходилось и без казусов. Так на приёме индийских моряков на борту крейсера один из гостей посетовал, что русские могли бы угощать гостей водкой, а не разведённым шилом. С шилом они познакомились на Русском острове. Наши корабли, проходя вблизи островов в Андаманском море, были свидетелями идолопоклонения, когда в период предвыборной агитации премьер-министр Индии Индира Ганди посетила ряд островов на вертолёте. Всё население островов принимало её как небесного посланника, пав ниц на землю.

Следующий визит предстоял в Карачи (Пакистан). Этот заход я не забуду никогда. Порт Карачи представляет собой ковш, в котором могли уместиться несколько кораблей или судов. На момент нашего захода для крейсера «Пожарский» у стенки было выделено место длиной равной длине крейсера. В то утро ветер был отжимной, и вписаться в отведённый участок стенки между двумя судами было очень сложно. Для встречи и проводки крейсера к стенке на борт корабля прислали лоцмана. Лоцман подошёл к рулевому (я был сзади него) и описал трудность ситуации контр-адмиралу Ховрину стоящему слева от рулевого, и командиру крейсера капитану II ранга Ясакову, стоящему справа. Ховрин был командиром отряда кораблей, а Ясаков командиром крейсера. Я, как будто незаметно, протиснулся к рулевому матросу слева, чтобы меня все видели в лицо, также, как и они меня. Опишу в двух словах Ховрина и Ясакова. Командир 10 оперативной эскадры надводных кораблей Николай Иванович Ховрин до своей последней должности прошел трудный путь моряка-флотоводца. Высокий волевой, суровый на вид мужчина, за плечами которого все ступени роста ещё довоенного времени. В 1945 году он в звании капитан-лейтенанта командовал эсминцем, на котором Лёва - муж нашей сестры Августы, служил радистом. Грамотный и очень ответственный человек никогда не обращал внимания на то, как он общается с другими людьми. А общался со всеми он на великом могучем русском языке сплошь нецензурном. Его все, кроме вашего покорного слуги, боялись. За хамство своё он никогда не просил прощенья, просто не умел, и совершенно не задумывался, как люди переносят его оскорбления. До меня это было в порядке вещей. Командир крейсера Ясаков (не помню его инициалы) был той же породы и спуску людям не давал.

И вот два флотоводца (оба с матерной душой), оценив сложность ситуации, принимают одно решение на двоих взять командование на себя. Командовать рулевым должен был лоцман, как юридическое лицо, ответственное за свою работу. К сожалению, я решил не знакомить его с решением двух заядлых моряков, каждый из которых считал себя ответственным в этой сложной ситуации. Перепалка военных моряков уже подходила к критической ситуации. Я срочно переговорил с лоцманом, уверенном в том, что он не только несёт ответственность, но и получает за это солидные деньги. Тогда я потихоньку посоветовал рулевому (простому матросу) выполнять команды лоцмана, которые я буду переводить, и не обращать внимания на командира с адмиралом. Команды трёх разных людей сыпались, как из рога изобилия, а невыполнение их двумя военными списывалось каждым из спорящих в адрес другого. Употребление громкой нецензурной брани на мостике крейсера, привлекло внимание лоцмана, и он спросил, что значит постоянно употребляемая какая-то мать. Кроме того, он был обескуражен гневной мимикой спорящих. Пришлось объяснить ему, что не только темпераментные русские, а все народы мира, обращаются к своей маме, чтобы она помогла им в трудную минуту. Не знаю поверил ли он мне, но то, что рулевой выполнял все его команды успокоило его. Красные лица адмирала и командира, сжатые кулаки и сплошной поток отборной флотской брани можно было разрядить чисто по-русски - дав волю кулакам. Но присутствие невозмутимого иностранного лоцмана сдерживало обоих. А крейсер тем временем уже подходил к стенке. У всех встречающих и военных на лицах была одна и та же надпись: неужели крейсер не впишется?

Когда правый борт коснулся кранцев и с точностью до сантиметра крейсер вписался в отведённое ему пространство, на стенке раздалась бурная овация встречающих и крики «браво!» и «ура!». Для полного счастья не хватало людей, бросающих чепчики. Адмирал и командир молча вытирали пот со своих лиц, а лоцман поблагодарил всех за «совместную работу» и быстренько спустился из оперативной рубки.

Моя работа заключалась в сопровождении адмирала и в переводе всех переговоров. Много было официальных встреч и приёмов с Командующими ВМС стран пребывания, премьер-министрами губернаторами, но в Пакистане мне больше всего понравилось прохождение личного состава кораблей в строю по центральной улице Карачи под военный духовой оркестр. У меня сложилось впечатление, что на такое необычное явление в городе собралось всё население Карачи. Эффект прохождения советских моряков в белой флотской форме затмил все остальные мероприятия города.

Наше пребывание в Пакистане было омрачено небольшим, но опасным эпизодом. Как-то раз мой начальник капитан I ранга Виктор Александрович Домысловский и начальник связи Волошин были приглашены принимающей стороной на пляж. Едва Домысловский вошел в Индийский океан по колено, как схватился за сердце и стал падать. Волошин быстро подхватил его и вытащил на берег. На берегу его положили на полотенце, но он стал быстро синеть. Волошин схватил бутылку коньяку и влил ему в рот несколько глотков. На корабль он вернулся разбитым и прихрамывал. Как потом оказалось, его ужалила испанская медуза-крестовик. Медуза была маленькая, но ядовитая. После этого мы с Валерой называли его между собой пиратом Сильвестром и шутили по этому поводу до самого возвращения домой. Через пару месяцев Домысловский оклемался.

Следующий заход предстоял в Иран. Кто-то из офицеров сунул мне в руку список частот для связи с военно-морской базой Ирана Бендер-Аббас и предложил микрофон. Мои попытки вызвать на связь хоть кого-нибудь были безуспешными, и я уже не надеялся на успех, как вдруг в эфире прозвучало приглашение от иранского тральщика выйти в заданную точку для встречи. Вскоре тральщик провел наш отряд кораблей в свою базу. Вечером на приёме у иранцев офицер связи спросил, что за старик пытался выйти с нами на связь. Я признался, что это был я, и отпил глоток иранской водки. В то время мне шёл 28-ой год. Водка была тёплая и сладкая, что вызвало неожиданный эффект тошноты. Да, в такой жаркой стране люди ещё не представляли прелести русской горькой, но холодной водки.

Везде, куда заходили наши корабли, непременно выступал ансамбль песни и пляски ТОФ, в котором мне по-прежнему отводилась роль конферансье, проводились товарищеские встречи по футболу и волейболу. Футбол для наших ребят в таких жарких странах с температурой воздуха 35-40 градусов, был большим испытанием. Спасало только то, что все встречи заканчивались объявлением о победе дружбы.

Концерты ансамбля как правило, проходили в вечернее время. Днём с руководителем ансамбля мы прибыли в огромный зал, чтобы посмотреть сцену, подключить питание к проектору, который даёт изображение ночного Владивостока или военно-морского флага СССР. Всё было в порядке, и мы вернулись на корабль. Вечером перед самым началом концерта, я непроизвольно увидел слайд в проекторе. Слайды должен был ставить руководитель ансамбля. Откуда он взялся в проекторе? Я его вынул и посмотрел на свет. На слайде красовался падишах Пехлеви при полном параде. Это был глава Ирана. Мы его заменили своим слайдом. Когда свет начал гаснуть, и был включён проектор, почти треть зрителей поднялись со своих мест, чтобы приветствовать падишаха, и сразу же опустились на свои места. Конечно же, это были военные, переодетые в гражданское платье. Потом я узнал, что все общественные мероприятия у военных начинались с изображения шаха Ирана на экране и все присутствующие должны были стоя приветствовать его. Для них наверно было неожиданным, когда на экране вместо шаха засветился ночной Владивосток.

Если я не ошибаюсь, то именно на этом концерте у нашего адмирала зародилось недоверие к моей работе. Дело в том, что у русских конферансье должен был как-то развлекать зал между номерами ансамбля. Никаких инструкций мне по этому поводу никто не давал, как это делалось ЦК КПСС с выезжающими за границу советскими людьми. Поэтому, кроме простого объявления очередного номера, я иногда позволял отпускать некоторые советские шутки или светские анекдоты. Публика, как и в СССР, нормально реагировала на них смехом. Нашего адмирала это ставило в неловкое положение (все смеются, а он не понимает, в чём дело). Однажды он спросил меня, что я себе позволяю, когда публика смеётся. Я уклонился, что иногда отпускаю шутки. Но этого оказалось мало. Основная причина нашего конфликта вскрылась в Ираке.

В Персидский залив мы заходили в сопровождении тысяч мелких дельфинов. Они, как дети, резвились вокруг кораблей, строго выдерживая скорость плавания. Ощущение было такое, что корабли идут в огромном дельфинарии. Порт Басра, куда мы шли, находился на реке Шатт эль-Араб, являющейся границей между Ираном и Ираком. Больших причалов в то время у Ирака не было, поэтому крейсер стал на рейде посреди границы. Иракский берег был очень низким, поэтому ориентиром берега служили пальмы. Установление всех контактов производилось офицерами связи с обеих сторон. Так незаметно, кроме специальности переводчика, ваш покорный слуга превратился в офицера связи. Это было естественно для всех, кроме русских.

Однажды утром адмирал, как горный орёл, восседал на мостике в высоком кресле, обозревая одновременно два государства, когда на мостик поднялся иракский офицер связи. Я в это время стоял рядом с адмиралом.

− «Ну-ка спроси у этой обезьяны, сделал ли он укол от холеры?"

Такой оскорбительный тон задел меня.

− Товарищ адмирал, многие арабские офицеры учились в Советском Союзе и могут знать русский язык. Тем более, что офицером связи ставят, как правило, людей, знающих иностранный язык.

− Выполняй, что тебе приказано, а не рассуждай.

Дословно, я спросил капитана, сделали ему прививку, не уточняя, что от холеры. Он ответил утвердительно. И тут адмирал не выдержал.

− Я не слышал в твоём вопросе слова холера. Ты, что всегда так вольно переводишь, что тебе говорят? Всё шуточки отпускаешь?

Я было хотел сказать, что шуточки гораздо приятнее отборного мата, но сдержался.

− Товарищ адмирал, он ответил на ваш вопрос, что вам ещё нужно?

− Я не слышал слово холера. Это значит, что ты меня всегда дуришь и не выполняешь свою работу так, как это положено.

Очевидно, он откуда-то знал, что слово холера по-английски будет «колера», и не услышал его. Тогда я тоже начал заводиться.

− Если я вам буду переводить всё дословно, мне придётся больше объяснять вашу матерщину, чем доводить содержание разговора до партнёра. Если я всё время вас дурю, то почему вы уверены, что ваш партнёр тоже не дурит вас?

− Ты ещё и борзеешь, мать-перемать?

− Прошу, товарищ адмирал, разговаривать со мной на нормальном русском языке и не упоминать мою мать, которую вы не заслуживаете.

− Ах ты, сопляк мать-перемать! Да я тебя сейчас за борт выкину!

− Без проблем, в какую страну изволите: слева Ирак, справа Иран.

Мой ответ привёл его в ярость и в мой адрес пошёл плотный поток нецензурной брани. Я не стал его слушать, развернулся и пошёл с мостика.

− Я тебя не отпускал!.. и раскаты грома сопровождали меня до самой каюты.

В коридоре навстречу мне шёл начальник разведки. Узнав о конфликте он убедил меня вернуться на мостик. Едва я появился на мостике, как снова услышал раскаты матерного грома адмирала. Я развернулся и ушёл. Это был мой первый конфликт на высшем уровне. Разрядился он, как я понял, по приходу в Сомали, когда адмирал неожиданно отправил меня на борт эсминца «Стерегущий». Однако, вместо ссылки, я попал к человеку, поведение, характер и мысли которого оказались мне настолько близки, что я провёл на эсминце незабываемое время и снова почувствовал себя человеком, а не винтиком, который должен вертеться либо вправо, либо влево. Спасибо Михаилу Ивановичу Хронопуло, бывшему Командующему Черноморским Флотом, на кладбище к которому я до сих пор не сходил.

Командир эсминца встретил меня приветливо.

− Ну что, студент, доигрался? Не расстраивайся и чувствуй себя, как дома. Пойдём в каюту, там и поговорим. Или можешь осмотреть корабль, а к ужину жду в каюте.

− Спасибо, товарищ командир. Я понял, что Вы в курсе того, что у нас произошло с адмиралом в Ираке?

− Да, он мне в двух словах рассказал и отправил тебя ко мне в ссылку.

− С удовольствием отдохну от него.

В это время откуда-то появилась макака, мгновенно вытащила у меня из нагрудного кармана сигареты с зажигалкой, швырнула их в море и сиганула на мостик. Оказывается, в Индии кто-то подарил командиру макаку и ему жаль было с ней расставаться, хотя хлопот с ней было много. Я походит по кораблю, а к ужину пришёл в каюту командира. В каюте был накрыт большой журнальный стол, как в ресторане.

− Садись, студент. Давай познакомимся и рассказывай, что там у вас произошло с адмиралом.

Мы всю ночь проболтали на мостике, вспоминая яркие места в своих биографиях. На душе было тепло и спокойно, что встретил такого же, как и я человека, осуждавшего адмирала, который не видел в своих подчинённых достойных людей, а считал их ниже себя. Единственное, что мне не нравилось, что все почему-то боялись его, кроме одного капитана I ранга флагманского штурмана Тихоокеанского Флота Ромейко-Гурко, который, будучи оперативным дежурным походного штаба, не разрешал Ховрину прерывать его доклад матерными выходками. Я его страшно уважал.

Что мне запомнилось в Басре? В первую очередь последнее дерево из сада Эдема, в котором Адам соблазнил Еву, за что и был изгнан из него. Корявое сухое дерево высотой до трёх метров было огорожено низкой бетонной стенкой. На его сухих ветках висели целлофановые пакеты, куски тряпок, выцветшие женские трусики. Значит люди не только помнили Адама с Евой, но и были признательны им.

Интересное зрелище представляет собой пустыня в ночи. От порта до центра города Басра мы ехали в автобусе уже к вечеру. Кругом чернота и только кровавые пятна зарева от сжигаемого попутного газа создавали впечатление какого-то потустороннего мира. Шелест шин об асфальтовую ленту шикарной дороги напоминал нам о том, что мимо нас пролетала на предельной скорости дорогая машина какого-то шейха. Таких машин было немало. С наступлением темноты, когда Аллах ложится спать, местная знать направляется отдыхать в Кувейт.

Помню один эпизод в самом порту Басра, когда крейсер пришвартовался к новенькой длинной бетонной стенке. Командир крейсера Ясаков решил позагорать и ничего другого не мог придумать, как раздеться до белых нательных трусов и выйти на стенку. Мимо проходили арабские рабочие, разглядывая Ясакова, а он как павлин разгуливал по стенке. Я подошёл к нему и тихонько сказал, что лучше загорать на мостике крейсера, здесь не принято разгуливать в нательном белье в таком людном месте. Ясаков посмотрел на меня, как солдат на вошь, и зачем-то послал меня куда-то…

Столица Сомали Могадишо стояла на самом берегу Индийского океана. Город строили не без помощи испанцев. Весь пригород напоминал городки Средней Азии, в которых каменные закрытые одноэтажные дома были обнесены высокими каменными заборами, обмазанные глиной. Вокруг города раскинулись плантации банановых деревьев, среди которых, как небоскрёбы, выделялись огромные раскидистые деревья. Жара была невыносимой несмотря на то, что совсем рядом был целый океан воды. Мы подходили к банановой роще, когда наш экскурсовод вдруг начал нас торопить, увидев в небе маленькую тучку. До небольшого строения, рядом с которым стояло гигантское дерево с кроной площадью не менее 100 квадратных метров, оставалось каких-то 20 метров, когда с неба вдруг хлынул сплошной поток жёлтой воды. Мы рванули под дерево, которое внезапно ожило. Крона дерева приподнялась и раздался оглушительный гвалт кричащих птиц. На наши головы шлепками повалился птичий помёт. Тропический дождь кончился также внезапно, как и начался. Без смеха на нас нельзя было смотреть: белые фуражки, кремовые рубашки и чёрные брюки – всё было залито жёлтой вонючей водой и украшено блинами птичьего помёта. Мы не стали огорчаться и продолжили экскурсию на плантацию сразу же за строением. Нас предупредили, что на деревьях полно змей. В качестве трофея каждому дали по ветви зелёных бананов. На корабле я посчитал и удивился: на одной ветви было 120 бананов.

1968 год был переломным для США, которые вели войну во Вьетнаме. Когда мы шли из Владивостока в Индию, то на траверзе Вьетнама наблюдали в небе бомбардировщики США В-52, которые в огромном количестве шли бомбить мирные города Вьетнама.

Однажды на приёме у Командующего ВМС Сомали ко мне подошёл военный атташе США, наблюдавший за нашими военными моряками, и предложил прямо сейчас передать моему начальнику сообщение в Москву, о согласии США закончить боевые действия во Вьетнаме, что я сразу же и сделал. Как тут было не гордиться, что мне посчастливилось стать участником мирового события, да не простого, а мирного.

Город спускался прямо к берегу Индийского океана. Вблизи берега была небольшая коралловая лагуна, где люди могли купаться. В других местах никто не рисковал купаться, так как у берега было много акул. Как наглядное пособие недалеко от места купания лежали четыре шестиметровые акулы с тупыми срезанными мордами. Рассказывали, что месяц назад здесь погиб экипаж какого-то самолёта. Пилоты и стюардессы решили выйти на шлюпке в море покупаться. Никто не вернулся обратно.

Очень интересным местом оказался порт Аден, куда отряд прибыл для пополнения продовольствия. Со стороны моря он выглядел довольно чистым и опрятным городом из домов, построенных англичанами почти у среза воды, за которыми, как птичьи гнёзда, беспорядочно поднимались вверх от подножья довольно высоких гор дома местного населения арабов. Ховрин вызвал к себе пузатого интенданта майора и перечислил ему перечень товаров, которые нужно закупить в Адене. Мы, едва отойдя от крейсера, тут же были окружены полчищем катеров арабов, но оказывается Россия сотрудничала с ведущей продовольственной компанией в Адене ещё со времён Русско-японской войны, поэтому наш катер шёл целенаправленно. На берегу нас встретил её агент и поводил к президенту этой компании. Когда мы вошли к нему в кабинет, то оказались в настоящем историческом музее. Вся его обстановка говорила о тёплых отношениях России с арабами. Глаза разбегались от многочисленных исторических артефактов, содержащихся в отличном состоянии. Поговорив с управляющим компании за чашкой прекрасного кофе, он пригласил своего помощника и предложил нам в его сопровождении осмотреть складские помещения компании. Подъехав на машине к высокой скале, мы вышли на улицу. Огромная металлическая дверь легко открылась, и мы оказались в почти километровом помещении холодильника с температурой минус 10 градусов. Выдержав минут 15, мы с удовольствием вышли погреться на улицу, где было 35 градусов. Интендант познакомил помощника со списком необходимых товаров, которые он через час обещал доставить на крейсер.

Мне ещё не было 30 и эти морские приключения, конечно, оставили после себя много впечатлений, которыми я с Вами тут поделился. Но всё же я с радостью возвращался в родную Советскую гавань.