Как у людей

Доктору педагогических наук, профессору, моему университетскому наставнику и другу

Вере Петровне Бедерхановой, научившей меня психолого-педагогическому взгляду на жизнь, посвящается

Конечно, она хотела не так. Она мечтала крутить парнями, мести хвостом, сперва зазывать, потом капризничать, обязательно сопротивляться, чтобы в поступательном отборе, сквозь которое тащило её природное животное чувство, повстречать наконец его – единственного: дерзкого, сильного, даже наглого, который обойдёт всех и завоюет её в честной дворовой драке. И овладеет ею. Точнее, это она ему отдастся. Она выберет его из всех, потому что её женский инстинкт, её чутьё безошибочно укажет ей на альфа-самца. Так уж устроено природой – выбирать нужно самого сильного, смелого и красивого, если хочешь крепкое потомство и комфортную жизнь. Но всё случилось иначе.

Однажды она оказалась в его квартире. Их глаза встретились, и она оробела. Красивый, вальяжный, он весь был самодовольство и утомлённость. Они остались наедине. Она ершилась, делала попытку уйти, убежать, но он как-то умело взялся за дело, будто только тем и занимался, что принимал у себя незнакомок и сходу брал их в оборот. Она ускользала, он ловил. С кресел переместились на диван. Она сопротивлялась отчаянно, но пала дежурной жертвой его обаяния и силы. Вся любовь длилась три дня. Потом она уехала. Больше они не виделись.

Она резко изменилась. Стала кроткой с домашними. Оказалось – беременна, да ещё не одним. Против наследственности не повоюешь – приплод выдался щедрым. Роды были тяжёлыми. На последнего – сына – своих сил не хватило, но его выходили заботливые руки акушерки.

Единственный мальчишка родился слабым, долго не ходил, сёстрам был неинтересен из-за малой подвижности. Они беспечно резвились – он следил, азартно вертя головой, просясь в компанию. У наблюдавших за ним таяли сердца, когда они видели эти полные интереса и жизнелюбия глаза, беспомощно следившие за игрой родных сверстниц. Она же была вымотана свалившимся на неё материнством и принудительным выхаживанием сына. Массажисты, по неведомому ей графику вторгавшиеся в короткие часы покоя; почасовые кормёжки насильно; бессонные дни и ночи ухода за ним подорвали её здоровье. Стресс!

Стресс – это самое страшное. От стресса умирают. Она отделалась операцией, как говорят в народе, «по-женски». Детей больше быть не могло. Вскоре окольными путями интернета стало известно о судьбе её соблазнителя. Его неуёмная любовь к противоположному полу, выкрутасы с бесконечным потоком девиц кое-кому поднадоели. Этот кто-то решил положить конец разгульной жизни. Финал оказался плачевным: он поплатился самым ценным – после такой расправы мнить себя мужиком было невозможно.

Она стала нелюдимой. Прикасаться к себе не позволяла никому. Огрызалась, даже рукоприкладствовала, оставляя о себе невольную долгую память. "Своенравная", "с характером", "психопатка", – говорили о ней разные. Она редко выезжала из дома, в основном по медицинским нуждам. Гостей не выносила. Если кто появлялся в доме, могла забиться в комнату и не выходить весь день, пока не разойдутся. Особенно раздражали её остававшиеся ночевать. Чужие дети, с их бесцеремонной привычкой лезть с играми, озлобляли её без меры. Она и своих-то не особо любила. К дочкам всегда была холодна. И только к сыну иногда ластилась, умилялась.

Дети выросли быстро. Дочки рано разбежались по чужим домам. Сын остался с ней. Им она любовалась: отцовская порода – тот же безразличный взгляд, то же вальяжное самодовольство. Парень же был себе на уме. Баловень судьбы, любимец публики, с матерью не считался. В еде неразборчив и ненасытен. Если недоедал, бесцеремонно лез к ней в тарелку за последним куском. Она всегда ела мало и без охоты, потому, наверное, не сопротивлялась. То ли баловала, то ли уже побаивалась. Когда он повзрослел, ей и вовсе не стало в доме покоя. Бывало, приляжет отдохнуть, а он, как нарочно, донимать её начинает. Тогда ругались шумно, иной раз и дрались. Коротко, но свирепо. А бывало, начинал сынок-оболтус гонять её по квартире – не знала, в какой угол прятаться. Но всё равно случался у неё внезапный всплеск чувств к родному обормоту, и никто не понимал, от чего. Ни с того ни с сего вдруг подойдёт, приголубит. Всё ему прощала. В потасовки их никто не вмешивался. Окружение к ней относилось с опаской – уж больно вид у неё хмурый. Зато его любили все и сами не знали, за что. Было в его внешности и разгильдяйстве что-то умильно-притягательное.

Так и жили кошка с котом у меня дома. Я наблюдала и удивлялась: всё, как у людей.