Как украсть диван

…Нет повести печальнее на свете, чем повесть о космических скитальцах. А, точнее, беженцах, которыми и являлись принцесса Иллейа-Орегана-Кайенна, единственная дочь и наследница Ория-Орегана Вольнолюбивого Многознающего, и её верный друг и телохранитель — грифон Золотой АнархакК. «Если бы под властью аллангрийской короны находилось столько миров и планет, сколько мы с тобой посетили, — смеялась она порой, — род Орегано стал бы самым влиятельным в нашей галактике.» Но «если бы да кабы, то во рту росли грибы». Замахиваться (пусть даже и мысленно) на владение множеством планет и миров сейчас вряд ли стоило. Принцесса и наследница великого рода и жива-то осталась не иначе, как чудом — просто в последний момент она вспомнила про АнархакКа.

Проскитавшись по бескрайним космическим просторам незнамо сколько времени и нигде не находя надёжного пристанища, они, наконец, отправились в самое захолустье Вселенной — Солнечную систему. Их привлекала Земля. Репутация у неё, честно говоря, была не ахти какая. Прямо скажем, неважнецкая. И всё-таки лучше, чем у того же Сангри-Й-Арра или Айль-идд-УльриИ, заселённых воинственными народами, которые искренне считали день мирной жизни пропащим днем. Или же — у обоих Ша, где высочайший уровень технологии сочетался с высочайшим уровнем мракобесия. Поэтому и жизнь на Земле могла показаться сплошной идиллией. А приличная удалённость от «милой Родины», едва не погубившей обоих беглецов, давала лишний повод для оптимизма.

И после холодных, сырых пещер Анар-к-Тура (где их едва не съели), после жарких испарений Безымянной Звезды (живущие там разумные кровососы страшно обрадовались встрече, и АнархакКу ничего не оставалось как, схватив в охапку свою хозяйку, мгновенно телепортироваться, куда глаза глядят), после ледяных торосов бесконечно попадавшихся им астероидов, после каменных джунглей Филиции (густо населенную не только живыми существами, но и душами умерших предков — очень вредными, капризными душами), после суровых пустынь Аль-Катраска (живущие в песке блохи-агностики ещё долго одолевали несчастного и без того измученного грифона не только своими укусами — надо сказать, довольно-таки болезненными! — но и философскими разговорами о смысле всего сущего); в общем, после многочисленных перемещений в пространстве, и земной город, и жилище (по словам аборигенов, совсем уж неприглядное) показались обоим скитальцам прекрасными, спокойными и замечательными. Сухо, тихо, безопасно. Превеликие боги, чего ещё желать-то?!

Хотя с безопасностью всё оказалось не так просто. Позволить АнархакКу запросто летать или разгуливать по улицам, тем самым привлекая к своей неотразимой персоне излишнее внимание? Как скрыть от посторонних глаз двухметровое сверкающее чудовище, оставив его на виду? И выход был найден!

Среди немногочисленной мебели, кое-как растырканной по углам единственной комнатёнки предыдущими хозяевами, появился… диван. И какой диван! Спинка и ножки (в виде львиных лап) были явно вырезаны из розового дерева, инкрустированы золотом, а сиденье и поручни крыты бархатом цвета мёда и янтаря, с бахромой и кистями блестящего шелка. Всем диванам диван! Он не посрамил бы своим присутствием ни лучшие залы лучших дворцов, ни лучшие залы лучших музеев мира.

Разумеется, такая замечательная вещь вводила в искушение и смущала умы большинства окрестных воров, а также двух вполне добропорядочных и даже почтенных граждан — страстных любителей антиквариата.

Но продать эту роскошь Иллейа отказывалась наотрез. Причем, кому бы то ни было. И чем сильней и настойчивей её улещивали и упрашивали — разве что в ногах не валялись! — тем сильней она упиралась.

Чаще всего между нею и очередным просителем происходил такой диалог:

— Деточка, продайте дяде диванчик.

— Я вам не деточка, и диванчик не продаётся.

— Ну-у… всё в этом мире продаётся. Продаётся и покупается. Так сколько вы за него хотите, а-а?

— Память о дедушке не продаётся.

— Да бог с ней, с памятью! Оставьте её себе, уважаемая! Кто ж на неё претендует-то?! Диван продайте.

— А диван и есть память.

— О дедушке?

— Ага.

— А кто у нас был дедушка? Султан Брунея, махараджа или принц Альберт Какой-То-Там-Из-Габсбургов?

— А это уж не вашего ума дело! Пошли вон, уважаемый, и дорогу сюда забудьте!

После чего воздух в квартире как-то странно густел, у очередного просителя случалось кратковременное помутнение рассудка и ровно через сто двадцать секунд — ни секундой больше! — он оказывался по ту сторону двери, на лестничной площадке. И при этом испытывал горячее, просто непреоборимое желание отправиться домой есть борщ.

Дома, разумеется, вся эта бредятина куда-то испарялась. Какой борщ? Причём тут борщ?! Он же за диваном ходил!

Давно известно: что нельзя купить — можно украсть. Истина, старая, как мир. Не хотела, голубушка, отдать за деньги — отдашь за так. И сама виновата: нечего кочевряжиться, невесть чего из себя изображать. Ах, ах, прын-цэ-эса!

Проникнуть в стандартную квартиру было для «соискателей» парой пустяков. А дальше начинало происходить что-то странное. По словам соседей, хозяйка — девица среднего роста, стройная и явно не силачка — сама заносила диван (не диван — диванище!). Сама. Так, словно он сделан из картона. Но стоило кому-нибудь другому не то, что унести этот шедевр, а хотя бы оторвать его на пару сантиметров от пола…

В итоге неправедных трудов, трое воров просто надорвались, у одного лопнула селезёнка, пятерых от злости парализовало: кого полностью, кого частично, и пришедшей с работы Иллейе пришлось вызывать «Скорую». Замки она менять не стала, рассудив, что никакие, самые навороченные системы не спасут её собственность от повышенного чужого интереса. И как в воду глядела: посещения, увы, не прекратились. Нет смысла описывать злоключения незвано-непрошеных гостей, месяца три приходивших в жилище Иллейи, как к себе домой. Конец всему положил поистине уникальный случай: двое ворюг попросту сошли с ума. Что могло примерещиться за какие-нибудь полчаса этим бывалым, матёрым, крутым домушникам, этим «тёртым калачам», — бог весть. Но своим коллегам они решительно заявили (и лица их были постны и строги), что воровать — сиречь брать чужое — смертный грех, и что они уже раздали всё, нажитое непосильным трудом, церкви и больше никогда, НИКОГДА не присвоят чужого. Даже если оно само будет на то напрашиваться, аминь.

С больными людьми спорить — только время терять. Но факты — упрямая вещь: добыть диван не удалось никому. И потому на очередной сходке… пардон, профсоюзном собрании, все погоревали-погоревали, но решили, наконец, оставить в покое странную вещь, от которой явно попахивало, да что там! — за версту несло мистикой и чертовщиной. Правда, самый молодой из присутствующих заикнулся было о пришельцах, НЛО и тому подобных, более подобающих для двадцать первого века реалиях. Его дружно высмеяли и, в наказание, заставили единолично оплатить молебны в семи церквах на протяжении года: «За отрешение от диавольской скверны и козней нечистого».

После чего собрание (проявив небывалое, прямо-таки редкостное единодушие) решило и постановило: никогда, ни за что и ни за какие коврижки больше не связываться с таким опасным предметом, кто бы и что бы не сулил взамен. Хотя б и златые горы, и реки, полные вина, и неограниченный счёт в швейцарском банке. Нет уж, здоровье дороже!

Последствием «профсоюзного собрания» явился также обширный инфаркт у одного из коллекционеров: аванс за предоставленные услуги ему, разумеется, не вернули.

Второй коллекционер, по натуре не столь романтичный и доверчивый, убедившись в неожиданной беспомощности (а, стало быть, и бесполезности) одного профсоюза, вскоре отправился просить помощи у другого, более жёсткого и экстремального.

…До квартиры, той самой «нищенской норы», они не дошли. Была глухая ночь. Ни одно окно не светилось, ни один подъезд не распахивался, чтобы выпустить кого-нибудь вынести мусор, отправиться на свидание, в магазин за хлебом и молоком, в аптеку или на прогулку с собакой. Честные и не очень, но всё-таки — законопослушные, граждане мирно спали и видели уже, бог знает какие по счёту, сны.

Наглухо затянутое тучами небо, мокрые кусты и деревья, огромная лужа, простирающаяся от первого подъезда и до последнего и повторяющая очертания Средиземного моря, и куча строительного мусора у забора — лучших декораций для вооружённого ограбления и придумать-то невозможно!

Но стоило им выйти во двор — и окна «объекта» распахнулись. Словно та, внутри, сама поджидала их.

— А-А-А! — завопил один из громил, бросая автомат и падая на колени прямо в лужу. — Господи, прости раба Твоего грешного! Клянусь, клянусь Тебе, Господи, сегодня же уйду в монастырь! Век свободы не видать!!!

Он трижды размашисто осенил себя крестом и начал класть земные поклоны, не переставая бормотать обрывки молитв. Оказывается, он знал их довольно-таки много.

Парни переглянулись. Конечно, их… м-мм… коллега и раньше отличался особой набожностью и перед каждым делом непременно заходил в свою любимую церковь, долго молился за успех предприятия, а на выходе из храма — щедро оделял нищих, прося «за него, грешного, бога молить». Это же нормально: не согрешишь — не покаешься, не покаешься — не спасёшься. Но чтобы та-а-ако-о-ое…

Они дружно задрали головы и… И вот ещё двое, с лихорадочно горящими глазами, упали на колени рядом с товарищем. А он то осенял себя крестом, то загребал обеими руками грязную воду из лужи, стараясь захватить побольше, и выливал себе на голову, выкрикивая: «Господи, ныне крещаюся и очищаюся! Аз есмь грешен, грязен, недостоин, а ты мне ангела послал! Золотого ангела! Светозарного!!!»

Теперь уже трое бандитов сотрясал религиозный экстаз. Впоследствии, на рассвете, они взяли билеты в один конец в беднейший из монастырей, где-то в глубинке. Самый экзальтированный стал отшельником, двое других — простыми монахами, и все трое — великой славой монастыря. В том нет ничего удивительного — давняя, так сказать, традиция.

Ещё двое, в ужасе подхватив брошенное их подельниками оружие, бросились к машине и, дали по газам. Прочь, прочь от этого места! Куда угодно, лишь бы подальше отсюда! Да вот хотя бы… хотя бы в Италию, где видения бывают только у святых, да и то, наверное, не иначе как с высочайшего соизволения самого папы. Тем более что тамошние коллеги, скорей всего, встретят их с распростёртыми объятиями.

Оставшись один-одинёшенек (его свихнувшихся подельников, набожных идиотов, мать твою! не стоило и считать), последний из исполнителей этого странного, хотя и, по его разумению, несложного заказа, впервые не знал, что делать. Прекрасное до жути (или жуткое в своей красоте) видение в окне заурядной, обшарпанной пятиэтажки поразило его меньше, чем остальных. Ни воображением, ни соображением парень сроду не отличался. Находясь всегда на подхвате — на шестых, а то и тридцать шестых ролях — он не привык ни рассуждать, ни действовать самостоятельно и мог лишь тупо ждать, чем закончится это безобразие.

Но когда он, шалея от собственной смелости, лишь заикнулся — мол, «неплохо бы того-этого… опять то есть попытаться», как самый просветлённый из «осенённых милостью божией и наставленных на путь истинный ангелом светозарным», вскочил на ноги и, со словами: «Святотатец! Мразь! Грязный еретик!» профессиональным движением, в один приём, свернул ему шею. Затем, все трое дружно поклонились «святому окну» (оно уже захлопнулось, и видение пропало, будто его и не было вовсе), помолились за упокой души недоумка и, позвонив из уличного автомата в милицию, вслед за своими коллегами, отправились на вокзал.

Нанявший их любитель прекрасного, эстет и тончайший знаток антиквариата, вместо того, чтобы приобрести (пускай и не задёшево) вожделенную вещь — едва не лишился жизни. К нему пришли и потребовали возместить урон: смерть одного из парней и необъяснимое исчезновение остальных. В качестве сатисфакции, они забрали коллекцию — по слухам, многотысячную. Жаловаться не рекомендовали. Решительно, настоятельно не рекомендовали. Очень решительно и очень настоятельно.

«Лучше бы жизнь забрали», охала несчастная жертва собственной алчности, прикладывая лёд к синякам и порезам и проклиная тот день, когда он решил обратиться за помощью.

Поиски ни к чему не привели. Лишь через неделю в главном офисе «фирмы» раздался междугородний звонок и прерывистый, волнующийся голос рассказал о происшедшем. И рассказал так, что ему поверили.

Историю из этого раздувать не стали: кому охота свой срам прилюдно оголять? И те, и другие договорились молчать, молчать и ещё раз — молчать. Как ни в чём ни бывало.