Как в рыцарском романе

Элазар выехал за городские ворота и направился к отцовской усадьбе, находящейся неподалёку, за пару вёрст через лес по торговой дороге. Жеребец шел не спеша, так как наездник мыслями летал в облаках. Семнадцатилетний юноша, недавно ставший рыцарем, то скромно улыбался, то хмурился и даже злился. Улыбался он потому, что не мог не нарадоваться своему внешнему виду. В городе Элазар посетил квартал мастеровых, встретился с миссис Картер, уважаемой красильщицей, недавно родившей очередного ребёнка и, как ни странно, после этого только похорошевшей. Женщина передала ему заказ, который тут же следовало надеть. Девственно зелёный, отчасти щегольской костюм чертовски хорошо сидел на рыцаре. Чертовски хорошо сидела и торжественная, не менее девственно зелёная попона на жеребце, который, однако, обновку не оценил. Хмурился же и злился Элазар потому, что предназначалась вся эта красота той, что её была, как он считал, не достойна. Одёжку заказал отец, он же и приказал лично забрать её, поблагодарив миссис Картер, тут же нацепить и быстро, чуть ли не галопом, пригнать домой. Чтобы в тот же миг отправиться с кавалькадой слуг в гости к Розамонде.

Эх, эта Розамонда…

С дважды повторённой Розамондой Элазар знался с самого детства, с детства же их хотели сосватать друг другу. Девушка казалась наиболее подходящей пассией, ведь имела в родственниках благородного, пускай и бедного папеньку и в придачу к нему богатого, пускай и неблагородного дяденьку, любившего сорить деньгами. Розамонда, чего не сказать о её портретиках, обычно присылаемых на Рождество, Крещение, Вознесение и последующее за этим Успение, слыла девушкой весьма неприятной наружности. Однако молвил люд, что была она при этом восхитительно благочестива и молилась с такой же страстью, с какой искала золото в некрасивом, но достойном счастья носике. Не зря же было сказано: «Миловидность обманчива и красота суетна; но жена, боящаяся Господа, достойна хвалы». Именно с такой женой и до́лжно «стать единой плотью». Вот только не этой плоти хотел Элазар… Что он, несомненно, от отца скрывал.

«Я должен повиноваться, — безрезультатно убеждал себя рыцарь. — Это мой долг! И не просто долг, а святая обязанность. Мы с Розамодной будем как Ланселот и Гвиневра, Гавейн и волшебница Рагнелл, Утер и Игрейна, Тристан и, конечно же, Изольда. Вот только Розамонда некрасивая, — тут же с юношеской прямотой добавил Элазар, — да и спасать её не от кого. Скука».

Скука прервалась неожиданным шумом: криками, отборной руганью и — что зажгло сердце юноши — лязгом металла. Сражение! Подобно храбрым и по молодости глупым Ланселоту, Гавейну, Утеру и Тристану, Элазар тут же направил коня в сторону битвы.

За поворотом он увидел перевёрнутый экипаж, к которому дюжина вояк теснила четвёрку рыцарей. Последние были закованы в непробиваемые латы, поэтому лезвия звонко били по доспехам, но не ранили их обладателей. Один из рыцарей, без шлема, с развевающейся копной волос, едва стоял на ногах, парируя удары лёгкой скьявоной. Но тяжёлый молот, оставивший вмятину в панцире, лёгкой скьявоной парировать не сумел. Из-за силы удара упал набок. На него тут же набросились трое. Всё это произошло меньше, чем за минуту. Элазар, не раздумывая, с криком послал жеребца в галоп.

Ещё не выхватив меч, он оттолкнул троих. Четвёртого — того, что орудовал молотом, — рубанул по плечу, но тем самым лишь ранил. Парировал удар с другого боку. Жаль лишь, что удача тут же покинула Элазара. Его стащили с брыкающегося коня, пнули в живот, наступили, чуть ли не ломая, на руку. Длинноволосый рыцарь с товарищами благодаря помощи смог перейти в наступление, но врагов было слишком много. Один из них замахнулся кортиком на поваленного на спину Элазара, как вдруг вскрикнул, выронил оружие. На шее, брызнув кровью, расцвёл металлический бутон. Тут же просвистела вторая стрела, третья, четвёртая… Пришла подмога. С десяток всадников. Вояки, те, что выжили, отступили, побежали в лес, подгоняемые преследователями.

— Ты в порядке? — прозвучал над Элазаром бархатный голос. — Можешь встать? Давай руку.

Ему помог подняться тот самый длинноволосый рыцарь, который вблизи оказался не только утончённо красивым, но и высоким — выше самого Элазара на полторы головы. При более ближайшем рассмотрении рыцарь оказался крепко сложенной и одетой в плотный доспех девушкой. Сердце у Элазара пропустило пару ударов. И чуть ли не остановилось, когда взгляд упал на подозрительно знакомый герб на двери перевёрнутого экипажа.

— Это?.. — Он указал дрожащей рукой в сторону страшной находки.

— Николетта! — К ним подъехал один из всадников, прервав юношу. — Вы вообще башкой не думаете, когда выбираете, кого грабить?

Николетта, длинноволосая девушка в панцире, подмигнула бледнеющему Элазару, повернулась к всаднику.

— Да не было у экипажа этих сучьих выродков, когда мы подошли, Вир. Лишь возница, два слюнтяя с шипами и девка внутри. Оказалось, что толпа предусмотрительно топала рядом, просто скрывалась в кустах. Услыхали нас тут же. Если бы не этот ангелок, — указала на Элазара, — мне бы темя размозжили.

— Было бы уроком. Где девка?

Тут же послышался громкий писк, визг. Всё это время искомая «девка» пряталась за кузовом экипажа. Её заметили два латника, выволокли на дорогу. Элазар не ошибся, правильно распознал герб, ведь «девкой» оказалась некрасивая Розамонда. Визг перерос в рыдание, когда латники попытались сорвать дорожное платье с девушки.

— Стоять! — крикнул Вир, отъехал от Николетты и трижды проклявшего свою глупость Элазара. — Не сметь трогать мадемуазель! Она останется чистой, невредимой и невинной. Даже палец в дырочку сунуть не пытайтесь! Её папаша заплатит нам столько, что на пару лет хватит. Меньше вреда ей — меньше вреда нам.

В это время Николетта подняла меч Элазара с земли, вытерла его о штанину трупа, вручила.

— Держи. Как звать моего спасителя?

— Эм… Гавейн.

— Ха-ха! Гавейн. Предположим. Хотя тебе идёт: ты весь в зелёном, как и твой конь. Хочу отблагодарить тебя, мой дорогой Гавейн, но не здесь. В лагере.

— Мне нельзя.

— Не бойся, мы честные раубриттеры, тебя, оказавшего нам помощь, не обидим. — Улыбнулась, голос её был низким, грудным. — А наоборот. К тому же вскоре всех нас начнут преследовать. Видишь вон ту девку? Она дочь местной шишки. За ней уже точно выслали людей.

— Что с ней будет?

Николетта нахмурилась, улыбка стала кислой, обиженной.

— Да ничего. Пару недель, может, месяц, у нас поживёт, пока папаша её не выкупит. При этом содержаться будет как принцесска. Какое тебе до неё дело?

Ответить Элазару не дал лай собак, далёкий цокот копыт.

— На коней! — закричала Николетта. — Гавейн, седлай своего зелёного жеребца. Наши преследователи не будут тратить время и прикончат каждого без расспросу!

Юноша был вынужден подчиниться. Рыцари-разбойники тут же оседлали лошадей, к одной из которых прицепили безостановочно выкрикивающую молитвы на латыни Розамонду. Поскакали сквозь дебри по едва различимой тропе, пересекли низину, петляя, пока преследователи не отстали. Только после этого замедлились. Элазар едва различал путь, но по солнцу понимал, что они где-то к востоку от города. Всё это время держался поодаль от всадника с Розамондой. Лишь благодаря какому-то чуду девушка его так и не заметила.

— А ты молод, Гавейн. — Николетта поравнялась с Элазаром. Разбойница был потной, измученной, как и её конь. — Очень молод. Как давно занимаешься грабежом? — не дождавшись ответа, понимающе кивнула. — Первая вылазка? Ну да, по тебе видно: вырядился-то как! Романтик чёртов. Надеялся на то, что красавца пожалеют и не будут убивать? Хотя за твоё личико можно и пощадить… В общем, в следующий раз надевай не эти тряпки, а что-нибудь, что спасёт от меча, — жак или хотя бы дублет. Возьму тебя под своё крыло, научу, так сказать, ремеслу. Да и просто развлеку. Сегодня в честь удачного дела у нас будет пьянка. Ты далеко не отходи. Обещание выполню, отблагодарю тебя. Хех.

— Как? — не выдержал Элазар.

— Ты девственник, Гавейн?

В сочетании с зелёным, пусть и испачканном в грязи костюмом красное лицо Элазара было факелом во тьме.

— Нет! — неубедительно ответил он.

Николетта лишь засмеялась и, красуясь, смахнул волосы за спину.

«Отец убьёт меня, — думал Элазар. — В какую же передрягу я попал! Помог негодяям, ранил невинного, заигрывал с разбойницей, измазал костюм да ещё и собственную невесту помог пленить! Ох, срань святая! Но я жив, и Розамонда жива. Есть шанс исправиться, поступить достойно, как настоящий Гавейн. Для этого надо лишь спасти Розамонду и незаметно сбежать, когда все напьются, чтобы навести на них солдат отца. Да! Тогда из труса и предателя я тут же стану героем!»

Будущий герой выпрямился в седле.

— Что ты там бормочешь под нос, ангелок? — спросила Николетта.

— Ничего.

Между бесчисленными буками и ольхами показались изгибы бруствера, линии рвов, заострённый частокол кольев. Над кронами деревьев возвышались наблюдательные башни. Всадников заметили, поэтому встретили уже с распахнутыми воротами. Элазар тихо ругнулся. Обителью раубриттеров оказался не маленький лагерь, а настоящий разбойничий посёлок с центральной, а по совместительству торговой площадью, хозяйственными постройками и даже церквушкой.

Стражники окружили прибывших с радостным гомоном. Вир, перекрикивая их, начал отдавать приказы относительно награбленного и взятой в плен Розамонды. Николетта вручила своего коня и жеребца Элазара слугам, насильно вырвала юношу из лап прибежавших цыганок и потащила к площади. Они прошли церквушку, из которой выходили дамы аморальной наружности, и огороженную забором «арену», в которой прямо сейчас долбили друг друга двое громил.

Элазар не заметил, как оказался за столом, стиснутый по бокам соседями. Пиво плескалось со всех сторон. Галдёж сопровождался гомерическим хохотом, матюгами и сверкающим оружием спорщиков. Еду разносили женщины, аморальной наружностью подобные тем, что недавно вышли из церкви. Одна грудастая красавица задержалась рядом с Элазаром, вызывающе пригнулась, приводя в порядок всё никак не приводящиеся в порядок кубки с пивом и миску квашеной капусты.

— Уйди! — махнула на неё Николетта. — Гавейн, я тебя ненадолго покину. Развлекайся. Если кто-то захочет обидеть, отрежь негодяю руку — не прогадаешь.

Отрезать не пришлось. Максимальный вред, который ему принесли за то время, пока отсутствовала Николетта, заключался в абсолютно загаженном едой костюме. Да сосед по столу замучил — разговорчивый громила-пьянчуга. Хотя чёрт его знает, был ли в том вред?

— Баба моя — к счастью, ныне дохлая, ибо стерва та ещё — знала сотни рецептов целебных. Но любила больше всего корова этакая чесночную водяру. Ты не криви морду! Послушай лучше. Берёшь… скажем, водки крепчайшей с полпинты. Рубишь туда чеснок с эту плошку и ждёшь десять дней. Слышишь? Десять! И только опосля принимаешь, но по чуть-чуть и обязательно с молоком. Чудо! А запах-то какой! За три дня с бурдой этой все болезни высрешь. И с бабой стоять будет долго — хоть до смерти её долби! Баба моя, кстати, месяц тому назад померла, — вовремя добавил пьянчуга, почесал нерешительно темя и перешёл, как оказалось, к тому, ради чего рассказ и начал, — а водяра в погребе всё не кончается, потому с собой её и ношу. Слышишь? Вижу, что слышишь. Хороший ты малый. На, возьми бутылку целебной чесночной настойки. Мне не жалко.

Элазар взял подарок, закупоренный пробкой. А почему бы и нет? Пригодится — запахом спугнёт крыс либо метнёт в голову врагу. За день произошло столько всего чудно́го, что отрицать такие возможности было бы верхом непредусмотрительности.

Отделившуюся от толпы Николетту он в самом начале и не узнал. Разбойница как будто бы стала моложе да, как ни странно, ростом ещё выше. Из несомненных перемен — чище, счастливее и в другой одежде, правда, до сих пор мужской: в брюках, рубахе и жилете. Вот только всё это было надето и затянуто как-то небрежно, так, чтобы быстрее снять. Глаза пьяно сверкали, хотя она была трезва, а от тела несло пульсирующим жаром. Или это заметил один Элазар?

— Поел, Гавейн?

— Нет, меня увлекли разговором.

— Хорошо, пустой желудок нам только на руку. Пойдём?

— Пойдём.

Элазара терзали смутные подозрения, что впереди его ждёт что-то неприятное. Столетия до крайности ранних браков подходили к концу, поэтому семнадцатилетний юноша, да к тому же романтик, до сих пор оставался девственником. Из слов товарищей постарше, из текстов рыцарских романов он знал многое о любви. Но, как и геморрой, любовь без практики познать нельзя. Элазар ошибался — впереди его ждало кое-что вполне приятное, пускай и не особо возвышенное. С ним до сих пор был меч, но он всё равно на всякий случай прихватил чесносную водяру и уточнил у Николетты:

— А ты помылась?

Николетта заржала, не замедляя шаг.

— Гавейн, я чище Петра, омытого Иисусом.

Элазар тут же о кое-чём вспомнил.

— У тебя есть молоко?

Разбойница снова заржала.

— Да не торопись, мы почти на месте. Дам я тебе молока.

Недалеко от церкви стояла хижина Николетты. Вошли неторопливо. Миниатюрная светлица переходила в единственную комнату с лежанкой царских размеров, печкой и парой грубых стульев, потухшими жирниками на полу. На стул полетели ножны, жилет, на лежанку — бутыль, а после неё и Элазар, следом — на Элазара — Николетта. Распущенные волосы забралом, щекочащим пологом накрыли лица. Сокровенная тишина почти поглотила далёкие выкрики и песни.

— Гавейн, — Николетта отстранилась, смахнула волосы за спину, — ты не умеешь целоваться?

— Ага.

— Поправимая мелочь. Голову чуть в сторону: нам не надо стукаться носами. Своими губами посасывай, покусывай мои. Начинаем урок.

Получилось неплохо. Так показалось Элазару. Воздушное наслаждение восхитило ум, а низменная страсть болезненным напряжением скопилась в паху. Руки сами скользнули под рубаху Николетты. Девушка, разорвав поцелуй, помогда, стянула рубаху, открывая захватывающий дух вид, кинула на стул. Снова припала к губам, поглаживая сквозь тесную ткань возбуждённую плоть. Тесная ткань отправилась к рубахе, отправился к рубахе и зелёный костюм. А после оба Элахар и Николетта попали на небеса. Так показалось Элазару. И пробыли там час, два, три, несколько дней? Неизвестно. После, когда всё закончилось, юноша понял: рыцарские романы не врали, разве что немного недоговаривали. А ещё он сильно захотел написать стихи…

«Отец точно меня убьёт, — думал Элазар, целуя горячие груди Николетты. — Интересно, я теперь всегда буду любить высоких и длинноволосых?»

Далёкие выкрики и песни давно затихли, монотонный моросящий дождь стучал по хлипкой крыше. Николетта, ничуть не уставшая, лениво копошилась в ногах, покусывала, целовала, мучила. Распущенные волосы щекотали живот. Элазар позвал её:

— Николетта. Мне ещё никогда не было так хорошо! — помолчав, рискнул задать вопрос, ведь времени оставалось всё меньше и меньше. — Что с той девушкой, которую вы сегодня пленили, где она?

По злобному взгляду понял, что поступил слишком нетактично.

— Обижаешь. В церкви твоя благородная страшила. Чего она вас так волнует: и тебя, и Вира?! Не отвечай, молчи. Просто молчи. Этой ночью твой рот нужен лишь для наслаждений. И уж точно не для храпа во сне.

— Выпьешь? — неожиданно предложил Элазар и протянул чесночную водяру.

Смена темы успокоила разбойницу. Она взял бутылку и пожала плечами:

— Выпью. Стащил со стола? Я там такого не видела.

— Мне подарили.

— Ох, какая пахучая хреновина! Если отрава, то, помирая, я тебя удушу, Гавейн… Ууу!.. Вот ведь огненное дермище! С чесноком, что ли? Так, секунду. Не распробовала. О-о-х, черти!.. Аж слёзы! Знаешь, а что-то в этом есть. Так сказать, к наслаждению сквозь боль. Всё. Забирай пойло, займёмся делом. На смрад изо рта после жидкости этой не жалуйся.

Жаловаться не пришлось, ведь дело не пошло. В животе Николетты настойчиво и громко урчало. Разбойница терпела это до тех пор, пока не стала неконтролируемо и громко пускать ветры. Матюгаясь и извиняясь, путаясь в своих же волосах, нацепил штаны, накинула рубаху и выбежала из хижины. Элазар благословил одарившего его пьяницу, быстро оделся и собирался было ринуться к церкви, как застыл на пороге. Великая грусть сковала его.

«Мы с Николеттой больше никогда не увидимся. Как жестока судьба! Она, конечно, не прекрасная дева в беде, но с ней я вкусил плод любви… Хотя она всего лишь обычный раубриттер, убийца и разбойница, которую я толком и не знаю».

Великая грусть как пришла, так и ушла.

На улице было сыро, моросящий дождь размочил грязь. С хлюпаньем и чертыханием Элазар подобрался к церкви, возле которой, к счастью, никого не оказалось. Внутри, к несчастью, помимо Розамонды находилось ещё три человека, одним из которых был Вир. Отсвет от дрожащего огня падал на его лицо. Элазару удалось незаметно пройти в притвор и спрятаться за алтарём у колонны. Как раз в это мгновение Вир приказал двум охранникам покинуть церковь на время. Они вышли через ворота у клироса.

— Розамонда… — обратился мужчина к девушке.

Некрасивая, но одухотворённая Розамонда стояла на амвоне у стойки с раскрытой Библией. Книга была массивной и весила точно не меньше пятнадцати ливров — вряд ли в лагере можно было найти что-то драгоценнее её.

— Розамонда, я люблю тебя! Ты для меня всё!

— «Любовь долго терпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится…»

— Я убью ради тебя!

— «…не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла…»

— Мы убежим! Будем жить счастливо вместе.

— «…не радуется неправде, а сорадуется истине…»

— Розамонда…

— «…все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит». Мой бедный Вир, ты ошибся и потому согрешил, завязнув в страшном заблуждении.

— Не говори так со мной! — рыкнул мужчина, но Розамонда даже не вздрогнула. — Как же все эти волшебные прогулки? Эти письма, в которых ты всегда была за меня, всегда сочувствовала, переживала, заботилась, мать твою, влекла?!

Ошарашенный Элазар не мог этого видеть, но у девушки дрожали некрасивые губы. Она гордо приподняла подбородок.

— Да, Вир, я тебя любила, но, пойми, не так, как тебе кажется. Любовью сестры. Я хотела спасти тебя, направить на путь истинный.

— Так будь мне сестрой, спаси меня! Сбежим отсюда, пока все спят.

Розамонда аккуратно закрыла Библию.

— Ты убил моих слуг, выкрал меня у отца и теперь собираешься обмануть своих собственных людей?

— Ради нас. Выходи за меня.

Девушка улыбнулась по-матерински. Элазар не мог этого видеть, но прямо сейчас некрасивая Розамонда была прекрасна и буквально сияла в церковных потёмках.

— Вир, ох, мой бедный Вир, до конца своих дней я буду невестой Христа и после смерти ею останусь.

Мужчина, к удивлению Элазара, остался спокоен. Шагнул к непоколебимой девушке.

— Сомневаюсь. Мы с моими парнями заткнём тебе ротик и насильно засадим в повозку. А пока что я — хоть казалось мне, что до этого не дойдёт — лишу тебя Его любви.

Вир схватил вскрикнувшую девушку за руку, грубо потянул на себя, вцепился в ворот дорожного платья, пытаясь сорвать его. Голос Элазара остановил мужчину.

— Не смей её трогать!

Элазар, готовый к схватке, обнажил меч.

Зря. Ведь Розамонда тут же треснула отвернувшегося от неё Вира Библией по макушке. Хрустнуло. Тело гулко упало на деревянный пол. Девушка припала к нему, как бабочка к цветку, выдохнула, благословила бога.

— Жив!.. Мой бедный Вир!..

— Розамонда!

— Элазар! Как ты здесь… Неважно. Пресвятая Дева направила тебя ко мне. Нам надо бежать! Срочно! Вскоре вернутся стражники. Отвези меня к отцу, прошу.

— Постой. Надень его плащ. — Указал на Вира. — Тебя не должны узнать. Мы медленно, не привлекая внимание, пойдём к воротам. Рядом с ними, в конюшне, стоит мой конь.

— Хорошо. Веди. Объяснимся после того, как покинем это место.

На улице ещё не рассвело, однако с земли уже поднялся лёгкий туман, такой же влажный, как и моросящий дождь до него. Разбойничий посёлок медленно оживал. Ранние пташки выходили помочиться, напивая песни. Редкие пьяницы слонялись вокруг, а вчерашние женщины аморальной наружности набирали воду в колодцах, доили коров, выпускали гусей, коз, баранов на выгул. Им помогали зевающие прелестные карапузы — будущие разбойники и убийцы.

Розамонда и Элазар дошли до «арены». Юноша слишком поздно отреагировал на шаги позади себя — его развернули за плечо и тут же ударили кулаком в челюсть так сильно, что он перевалился через низкий заборчик на поле для сражений. Розамонда вскрикнула. Элазар чудом не потерял сознание и зубы, приподнялся, шатаясь в ритм миру, шатающемуся в его глазах. Его ударила разъярённая Николетта. И Николетта же прямо сейчас увидела лицо Розамонды, спрятанное в капюшоне плаща. К счастью, она не закричала, не позвала подмогу, а, прошипев сквозь зубы: «Предатель!», вытащила из ножен скьявону и вступила на «арену».

— Элазар, поднимайся! — взмолилась Розамонда.

— Элазар, значит? Не подозревала я, что ты шпион.

Юноша уже стоял на ногах, хоть и подкашивающихся после недавнего полёта. Челюсть пульсировала. Он вовремя вытащил меч, чтобы отразить удар лёгкой и потому излишне быстрой скьявоны. Отразил и второй, нанесённый с полуоборота. Рискнул на, конечно же, неудачный выпад со своей стороны, тут же отскочил, отскочила и Николетта. Оба пошли кругом, лицом к лицу. У «арены» собралась полдюжины зевак, среди которых застыла испуганная Розамонда.

«Вот тебе и рыцарское приключение», — подумал Элазар.

Через заборчик перелез какой-то пьяница, запахло чесноком, и тут же Николетта прыжком приблизилась к юноше, чтобы ударить сверху. Но это был обманный манёвр, разбойница сразу перестроилась и пнула Элазара в живот. С вредом для себя, ведь не устояла на скользкой после дождя земле, рухнула на спину. После чего случилось то, чего никто не ожидал, — пьяница, пробравшийся на арену, привалил встающую Николетту, потянул за волосы, откинул скьявону.

— Здаров, малец. Не мог глядеть, как тебя мутосят. Хочешь пнуть её? Я змеюку крепко держу.

Спасителем Элазара оказался пьяница-громила — тот самый, вручивший чесночную водяру. Был он ростом с Николетту, но килограммов на тридцать больше, а потому и вправду без труда «крепко держал змеюку», что извивалась, хрипела и ругалась.

Вдруг дикие, невероятно гневные, прекрасно слышимые даже на улице крики донеслись из стен церкви.

— Нет, — быстро ответил Элазар пьянице. — Но было бы неплохо ещё её так подержать.

— Без проблем, малец.

И в ту же секунду Элазар бросился к Розамонде, а потом вместе с ней — к конюшне у ворот. Лишь благодаря какому-то чуду жеребца юноши никто не украл, даже богатая зелёная попона осталась нетронутой. Ленивые слуги не расседлали бедное животное на ночь, хоть сейчас это было на руку. И опять же благодаря какому-то чуду стражники у ворот без каких-либо проблем пропустили Элазара и Розамонду. Даже наспех сказанную фразу: «Нам в город» — не дослушали, махнули рукой, мол, всем туда да оттуда.

Чудо не покинуло их даже тогда, когда через минуты три группа всадников пустилась в погоню. Жеребец Элазара, в мыле, хрипящий, не сбавлял галопа до самого города, где им уже не грозили преследователи.

***

После этого случая местное рыцарское содружество, замученное жалобами отцов Розамонды и Элазара, пообещало разобраться с негодяями. Но, как и всегда, улей пчёл остался лишь «номинально» потревожен законом — огромным штрафом за нападение, убийства, в придачу к штрафу постом и паломничеством. За пост и паломничество, к слову, тоже заплатили деньгами.

Элазар и Розамонда, к невероятной прагматичной радости обеих семей, сошлись и стали часто видеться друг с другом. Все вокруг поговаривали о грядущей свадьбе. А через месяц, хоть того никто не ожидал, некрасивая Розамонда ушла в монастырь при местной больнице (тайно привезённая туда Элазаром). Юноша же через два месяца во время пира в гостях у высокопоставленных лиц дал обет на индейке: не жениться до любви с первого взгляда! Чем довёл отца до приступа, близкого к апоплексическому.

Спустя несколько лет Элазар таки встретил любовь, но это уже совсем другая история…