Как я ловил марлина в океане, или Слабый вестибулярный аппарат

Значит, так, друзья мои.
(Внимание: сейчас будет история не про победу человека над природой, а про победу природы над человеческой самоуверенностью. Это разные жанры, но оба, к сожалению, очень жизненные.)
Собирался я рассказать вам про экзотическую рыбалку. Про романтику борьбы с морскими гигантами, про солёные брызги в лицо, про крик "Есть контакт!" и треск катушки, который звучит как песнь победы человеческого духа над слепой силой природы...
(Про ту легендарную минуту, когда ты ещё уверен: сейчас произойдёт событие, и ты автоматически станешь лучше, мужественнее и, желательно, фотогеничнее.)
Про героические фотографии, на которых ты стоишь в мокрой майке, как древнегреческий бог, и держишь трофей размером с твоё самолюбие, а улыбка у тебя такая, будто ты лично победил океан по очкам.
(И главное - чтобы на заднем плане обязательно была бесконечность воды: она добавляет твоей физиономии философскую глубину, а твоей удаче - доказательную базу.)
Я даже мысленно репетировал эту улыбку - знаете, такую уверенную, чуть снисходительную, как у человека, который смотрит на стихию и говорит ей: "Ну что, старая, сыграем?".
(Улыбка эта обычно держится ровно до первого сильного крена. Потом на лице остаётся только одно выражение - "где тут горизонт и почему он убегает".)
А в итоге вся эта романтика уместилась в один железный закон, высеченный на скрижалях моего опыта: если твой вестибулярный аппарат создан для плавного вращения на офисном кресле от монитора к принтеру, не суйся в открытые объятия Тихого океана. Никогда.
(Потому что океан - не тренажёр. Он не "воспитывает характер". Он просто показывает, что характер у тебя был, но недолго.)
Особенно на лодке, которая на фоне океанских просторов кажется не судном, а скорлупкой, которую вот-вот щёлкнет и съест какой-нибудь раздражённый кит.
(И киту даже не будет стыдно. Это будет не месть, а бытовая гигиена.)
И уж тем более - в компании людей, чья главная и единственная подготовка к морскому бою заключалась в тщательной дезинфекции желудка местным, трижды перегнанным ромом.
(Люди у нас вообще любят решать сложные задачи простыми средствами: если трясёт - надо "для равновесия" налить. Логика как у ремонта скотчем: на время кажется, что держится, но потом становится стыдно.)
Впрочем, мне тогда казалось, что опыт, как и загар, прилагается автоматически к тропикам. Но, как водится, всё по порядку.

Дело было у острова Таити. Место, понимаете, райское.
(Райское настолько, что мозг начинает искать подвох. Потому что если слишком красиво - значит, сейчас будет расплата.)
Не просто красивое, а нагло, вызывающе прекрасное - такое, от которого у человека с опытом коммунальных подъездов и пробок на московской кольцевой возникает лёгкое подозрение: "Так не бывает, где-то подвох".
Бирюзовая вода такая, что в ней даже мыться жалко: кажется, нарушишь её эстетическую целостность.
(Она выглядит как фильтр в телефоне, который кто-то случайно применил ко всей планете.)
Пальмы склоняются так томно, будто им самим лень стоять и они подрабатывают декорациями в рекламе счастья.
Воздух - густой, сладкий, как из дорогого парфюмерного флакона, только разлитый повсюду и совершенно бесплатный.
(И вот это "бесплатный" - самая опасная деталь. Всё бесплатное в мире обычно имеет скрытую цену. Иногда - в желудке.)
Он лип к коже, к мыслям, к планам, как будто сам остров говорил: "Расслабься, ты же тут ненадолго".
И вот в этом раю мы с другом, назовём его Вадик (человек романтичной души, но внутреннего уха, тренированного разве что в московском метро в час пик), решаем: надо ловить марлина.
(Человеку в отпуске всегда мало просто "быть". Ему надо "совершить". И желательно так, чтобы потом было что объяснить завистникам.)
Не какую-нибудь камбалу или ставриду, а самого что ни на есть короля океана, голубую торпеду, мечту любого рыбака.
Чтобы потом сфотографироваться с уловом размером больше тебя самого и публиковать это фото во всех сетях до скончания века, как неопровержимое доказательство своей крутости и близости к дикой природе.
(Ведь если ты публикуешь фото не до скончания века, возникает подозрение, что улова не было. Или что ты просто скромный. А скромность - самый невыгодный жанр.)
Мечта, одним словом - и мечта, как выясняется, очень дорогая в обслуживании, особенно если обслуживать приходится не только мечту, но и собственный желудок.

Нашли мы капитана. Местного таитянина по имени Матеа. Тёмного, как ночь, улыбчивого, как само солнце, и молчаливого, как... ну, как настоящая рыба.
(Тот редкий тип людей, которые не тратят слова, потому что знают: слова в океане плохо держатся, их уносит ветром.)
Он говорил на ломаном английском, но ключевые фразы освоил идеально: "Большая рыба. Далеко. Дорого. Качает сильно. Очень сильно".
(Это, по сути, была полная смета проекта. Просто без цифр.)
И ещё он умел произносить "очень сильно" так, что это звучало не как предупреждение, а как юридическая оговорка в договоре, которую ты подписываешь, а потом удивляешься, почему у тебя нет претензий к реальности.
Мы, окрылённые предвкушением подвига, кивали в такт: "Да-да, качает, конечно, не проблема! Мы-то что, мы морские волки! Ну, в душе. В крайнем случае - выдержим".
(Человек в этот момент всегда врёт. Не капитану. Себе.)
В таких фразах всегда прячется трагедия: человек ещё думает, что жизнь с ним советуется. Глупцы.

Лодка, на которую мы погрузились, в порту смотрелась вполне солидно. Она даже внушала доверие: мотор урчал уверенно, палуба была чистой, снасти выглядели серьёзно, а над всем этим висела благородная иллюзия контроля.
(Иллюзия контроля - самый распространённый туристический сувенир. Обычно её выдают бесплатно. До выхода из лагуны.)
Иллюзия вообще отлично держится в спокойной воде - ей нужен ровный фон.
Но как только мы миновали спасительный риф и вышли из лагуны, где вода была спокойной и плоской, как стекло, её истинная сущность открылась.
(Вместе с ней открылась и сущность нашего организма.)
На фоне бескрайнего, дышащего полной грудью Тихого океана, она превратилась в ореховую скорлупку.
И начался балет. Нет, не плавание. Балет на трёхметровой волне.
(Причём без репетиции, без страховки и без уважения к зрителю.)
Лодка не плыла - она отбивала чечётку на роликовом треке: вверх-вниз, влево-вправо, с креном, подбросом и элементами неожиданной сальсы.
Море не бушевало, оно просто жило своей огромной, мощной жизнью, а мы были назойливыми мошками на его поверхности, решившими, что у нас есть план.
План, конечно, был: "поймать марлина и не умереть".
(Технически - уже хороший план. Но океан, как выясняется, не любит оптимистов.)
Но океан, судя по всему, считал этот план чрезмерно амбициозным.

И тут выяснилась пикантная деталь нашей экспедиции.
(Та самая, из-за которой любая история сразу перестаёт быть просто приключением и становится притчей с физиологическим уклоном.)

Кроме нас с Вадиком, на борт поднялись ещё трое.
(Судьба всегда любит цифру "три". Три желания, три попытки, три удара судьбы. В нашем случае - три желудка.)

Наши же, русские туристы, братья по языку и, как вскоре выяснилось, по несчастью.
(Когда за границей слышишь родную речь, сначала радуешься, потом настораживаешься, а потом вспоминаешь, что у кармы чувство юмора специфическое.)

Ребята, видимо, рассудили здраво: лучшая профилактика морской болезни - это предварительная обработка внутренностей крепким алкоголем.
(Логика железная, как арматура в фундаменте: если внутри уже шторм, то внешний шторм не так заметен.)

Они явились уже в состоянии приятной предварительной подготовки.
(Той самой, когда мир ещё дружелюбен, люди - интересны, а собственные возможности кажутся слегка недооценёнными окружающими.)

Из сумки торчали бутылки таитянского рома "Манава".

- Чтобы не укачало, мужики! - весело пояснил самый бойкий, Саша. - Надо создать внутренний противовес!

(Он сказал это с таким видом, будто только что открыл новый закон физики и собирался получить за него Нобелевскую премию по гастроэнтерологии.)

Логика, не поспоришь - особенно если ты сам ещё не понял, что спорить придётся не с логикой, а с океаном.

Вадик нервно улыбнулся, как человек, который уже подозревает, что будет расплачиваться за чужую уверенность.
(Есть особая улыбка людей, заранее предчувствующих катастрофу, но пока ещё не имеющих на неё формального повода.)

Первые полчаса были даже забавными.
(Это был тот опасный этап любой катастрофы, когда все думают: "Ну вот, ничего страшного, зря переживали".)

Ром лился рекой, шутки - ещё быстрее.
(Скорость шуток всегда обратно пропорциональна скорости мыслительных процессов.)

Ребята наперебой рассказывали, как они этого марлина "возьмут на слабую", как будут с ним бороться и как потом зажарят на гриле всю набережную.
(Марлин в их рассказах постепенно уменьшался в уме до размера курицы и становился чем-то вроде крупной, но договороспособной курицы.)

Они говорили так уверенно, будто марлин заранее подписал договор о сотрудничестве и ждёт нас на месте встречи, не опаздывая ни на минуту.

Матеа, наш капитан, молча расставил мощные удилища с яркими, прыгающими за кормой приманками-воблерами и занял свою позицию у штурвала - стоическую, непоколебимую, как у Мыслителя Родена, если бы тот решил стать моряком.
(Он выглядел человеком, который уже видел все возможные версии человеческой глупости и теперь коллекционирует их как марки.)

Его взгляд не выражал ни злорадства, ни участия - только спокойное знание того, что дальше будет естественный отбор, и океан проведёт его без лишних церемоний.
(Взгляд опытного врача перед вакцинацией: "Да, будет больно. Нет, я не виноват".)

В этом взгляде было что-то от учителя, который видит, как ученик уверенно пишет контрольную с ошибками, и не мешает: пусть жизнь проверит.

А потом титанический тандем Океана и Рома начал свою тонкую работу.
(Два древнейших союзника против человека: стихия и спирт.)

Первым сдался тот самый Саша, заводила.

Его весёлый треп внезапно смолк.
(Словно кто-то выключил радио.)

Он побледнел под своим свежим загаром, взгляд его стал остекленевшим и устремлённым в какую-то недостижимую точку на горизонте, будто там, за линией воды, находится кнопка "Пауза".
(Или хотя бы "Сохранить и выйти без последствий".)

Потом он, без единого слова, пошатнулся и ринулся к левому борту.

Звук, друзья мои, был эпическим.

Это был не просто звук тошноты.

Это был звук полного, безоговорочного капитуляции человеческого организма перед стихией.
(Звук, в котором растворяются иллюзии, корпоративные планы и вера в народные рецепты.)

Звук, в котором угадывались и вчерашний ужин, и тот самый "противовес" из рома, и, мне кажется, даже обрывки русских народных песен, которые он пел в караоке накануне.

Это был сигнал.

Первая падающая костяшка домино.

Океан получил дань и понял, что публика готова.
(В таких моментах природа ведёт себя как налоговая: если один заплатил, значит, схема рабочая, можно продолжать.)

За ним, как по команде, потянулись второй и третий.

(Вселенная вообще любит работать по принципу "раз пошло - значит, пойдёт".)

Они образовали скорбный триптих у борта - три фигуры, согбенные в унисон, отдающие океану дань уважения в виде всего съеденного и выпитого за последние сутки.

(Если бы в Лувре существовал зал "Человеческая беспомощность", эту композицию стоило бы туда отлить в бронзе.)

Ритм у них был поразительный.

(Точнее - идеально синхронизированный.)

Они вошли в жутковатую синхронность с волнами: океанский вал поднимает корму - они делают глубокий вдох.

Корма падает в бездну - они отдают долг природе.

Это был перфоманс.

(Причём интерактивный и с запахом.)

Живая инсталляция под названием "Беспомощность".

Смотрелось это одновременно смешно, жалко и почему-то торжественно: как древний ритуал, где человек признаёт своё место в пищевой цепочке и временно выходит из статуса "венец творения" в статус "слабое звено".

(Слабое, влажное и неэстетичное.)

Причём океан принимал эту жертву без пафоса: молча, деловито и даже слегка равнодушно, как будто это обычная бытовая процедура.

(Как вынос мусора по расписанию.)

Вадик, мой друг, наблюдал за этим спектаклем с нарастающим ужасом.

(Это был взгляд человека, который ещё не горит, но уже чувствует запах дыма.)

Его собственный вестибулярный аппарат, и так трещавший по всем швам, не выдержал этого визуального допинга.

Без единого звука, с лицом цвета морской волны (не бирюзовой, а именно той, грязно-зелёной, что бывает перед штормом), он поднялся на крохотную верхнюю палубу, нашёл там какое-то полотенце, накрылся им с головы до ног и залёг.

(Так иногда делают в кино перед ядерным взрывом - ложатся и закрывают голову руками, надеясь, что Вселенная оценит этот жест.)

Он превратился в немой, слегка дрожащий холмик.

Зелёный курган.

(Памятник оптимизму городского жителя.)

Из-под полотенца лишь изредка доносился приглушённый стон, похожий на вопрос ко вселенной:

"За что... Я же хотел как лучше...".

В его молчании было столько трагедии, что я бы, честное слово, поставил ему памятник - но не мог, потому что держался за сиденье.

(И потому что бронза в солёной воде быстро корродирует.)

Да и вообще, в океане памятники ставить бессмысленно: их уносит волна, как амбиции.

Я же, движимый идиотским чувством долга ("Мы же за этим сюда приплыли!") и желанием хоть как-то оправдать сумму, которая могла бы покрыть месячный отпуск в Крыму, оставался на своём посту.

(Где-то внутри меня ещё жил бухгалтер.)

Вернее, я вцепился в пластиковое сиденье так, что, кажется, оставил в нём постоянные отпечатки своих десяти пальцев.

(Артефакт для будущих археологов.)

Вся моя воля, весь мой разум сосредоточились на одной примитивной задаче: не последовать примеру товарищей.

(То есть сохранить человеческое достоинство в его минимальной комплектации.)

Я смотрел на линию горизонта, делал так называемые "глубокие дыхательные упражнения", пел про себя всё, что помнил - от гимна СССР до рекламы "Сникерса", мысленно строил дачу, вспоминал школьные стихи, пытался вызвать в мозгу спокойный образ ровной плитки в ванной.

(Любой образ, где нет движения.)

Одним словом, вёл тотальную войну с подступающей тошнотой.

И параллельно, одним краешком сознания, я всё же следил за кончиками удилищ.

Ждал.

Ждал того самого, судьбоносного рывка, звона трещотки, крика капитана.

Мне хотелось хотя бы одного оправдания этому цирку: чтобы где-то там, в глубине, действительно существовал марлин, который внезапно придаст смысл нашим мучениям.

Потому что без смысла тошнота становится особенно обидной.

(Это уже не приключение, а техническая ошибка организма.)

Но марлин, видимо, был существом не только сильным, но и благоразумным.

Он, наверное, наблюдал за этим плавучим цирком где-то в глубине и думал:

"Нет уж. С одной стороны - три источника, три составные части непрерывного извержения. С другой - зелёный саваник. А в центре - тот, у кого лицо искажено гримасой борьбы за стуловое равновесие. Какая нафиг борьба духа? Какая рыбацкая удача? Это просто терапевтический круиз для самоочистки".

И умная рыба гордо прошла мимо.

Более того, мне кажется, она даже ускорилась, чтобы не дай бог не попасться из жалости.

А жалость, как известно, для марлина - унижение, и он это чувствует спинным плавником.

Так мы провели шесть часов.

(Шесть часов, которые по внутреннему ощущению тянулись как отдельная геологическая эпоха - с формированием новых горных хребтов в области желудка и вымиранием целых цивилизаций в районе самооценки.)

Шесть вечных, бесконечных часов ада, развернувшегося на фоне ослепительно-райских декораций.

(Ад с открытки.)

Солнце пекло нещадно, превращая палубу в сковородку.

(Иногда мне казалось, что мы не плывём, а медленно запекаемся, как туристический шашлык.)

Океан продолжал свой величественный вальс.

(Ему было всё равно, сколько у нас денег, планов и амбиций.)

Хор у левого борта работал без перерыва, лишь иногда меняя солистов.

(Оперный театр имени желудочного сока.)

Курган на верхней палубе изредка постанывал.

(Как древний идол, которому забыли принести жертву.)

А я, окончательно обессилев, просто сидел, уставившись в немую, неподвижную вершинку спиннинга, которая так и не дрогнула ни разу.

(Даже символически. Даже из вежливости.)

Вся моя "борьба с природой" свелась к борьбе за то, чтобы не опозориться.

(То есть не стать четвёртым элементом композиции у борта.)

И это была самая унизительная борьба: не за победу, а за сохранение остатков человеческого лица.

Сидишь, понимаешь, что тебя сейчас не героизм формирует, а элементарная физиология, и всё величие цивилизации - на грани.

(Где-то между селёдкой и вечностью.)

Матеа, наш капитан, лишь изредка оборачивался.

Его тёмный, спокойный взгляд скользил по этой сюрреалистической картине, и он тихо качал головой.

(Как врач, который давно понял диагноз, но из вежливости даёт пациенту ещё немного пожить в иллюзиях.)

В его молчании читался целый трактат по философии:

"И зачем вы, бледные, сумасшедшие люди с Севера, платите такие бешеные деньги за то, чтобы так мучиться? Не лучше ли лежать в тени, пить сок и смотреть на дельфинов?".

И я, пока воевал с собственным желудком, вынужден был признать: философия у него была крепкая, морская и намного разумнее нашей.

В конце концов, океан - это не спортзал: он не уважает усилия, он уважает лишь молчаливое понимание своих правил.

(А мы пришли без инструкции.)

Когда мы наконец-то, к вечеру, повернули обратно, к спасительной лагуне, где вода вновь стала плоской и приветливой, хор у борта затих, исчерпав ресурсы.

(Как армия после проигранной войны.)

Вадик осторожно приподнял полотенце одним глазом, увидел землю и испустил тихий вздох облегчения.

(Так вздыхают люди, которым только что вернули их органы на законные места.)

Я разжал закостеневшие пальцы.

(Они разжимались с характерным щелчком - звук освобождения.)

Мы не обменялись ни словом.

(Все слова были использованы телом.)

Вся наша мечта о марлине испарилась, как спирт из открытых бутылок наших попутчиков.

Осталась только соляная корка на губах, ломота во всём теле и глубокая, экзистенциальная пустота в душе - такая, знаете, пустота, которая появляется, когда ты потратил силы не на то, ради чего их собирался тратить.

(Экономический кризис личности.)

И вот мы у пирса, вылезаем, пошатываясь, как после тяжёлой трёхдневной гулянки.

Чувство - полнейшее фиаско.

Ни рыбы, ни славы, ни даже намёка на достоинство.

И тут к нам подходят местные парни, те самые, что всегда околачиваются у причала.

Они всё видели.

(Океан - плохой свидетель, но пирс - прекрасный.)

Один из них, широко улыбаясь во всё своё счастливое лицо, говорит на смеси французского и таитянского:

"Не поймали? А, не беда!"

И с проворством фокусника исчезает, чтобы через минуту вернуться из соседней лавки... с целым, огромным, замороженным марлином!

Синим!

С длинным, как шпага, клювом!

Настоящим!

Настолько настоящим, что у меня даже возникло чувство неловкости: мы только что заплатили за опыт, а нам сейчас предлагают купить результат, как сувенир.

Мир, оказывается, умеет быть не только жестоким, но и невероятно прагматичным.

"Вот, - говорит он, сияя, - фотографируйтесь! Красиво! Только пятьдесят долларов. Настоящий марлин! Вчера поймали".

Мы с Вадиком переглянулись.

В его воспалённых, усталых глазах читалась та же самая мысль, что сверлила и мой мозг:

"А ведь всё было так просто..."

(И всегда было.)

Мы заплатили.

Молча.

(Как платят за глупость.)

Взяли на руки этого ледяного, безжизненного марлина.

Он был невероятно тяжёлый и холодный, как сама ирония судьбы.

Мы сделали несколько кадров.

Улыбки на наших лицах вышли кривыми, вымученными, больше похожими на гримасы боли, чем на радость победы.

Марлин на фото смотрелся великолепно, монументально.

Он был настоящим героем снимка, грозным и благородным.

Мы же, державшие его, выглядели как жалкие статисты, как два измученных дилера, пытающихся сбыть краденую статую.

И всё-таки фото получилось отличное - что особенно оскорбительно: иногда жизнь награждает тебя не за то, что ты сделал правильно, а за то, что ты просто дожил до берега.

Так что, друзья мои, вывод.

(Он всегда приходит позже счёта.)

Если ваш вестибулярный аппарат с детства не дружит даже с качелями во дворе, а душа, тем не менее, просит морских подвигов и трофеев - идите прямо на рыбный рынок.

Купите самую большую замороженную рыбину.

Это в сотни раз дешевле, быстрее и несравненно гуманнее для всех участников процесса.

А великий, бескрайний океан...

Его лучше созерцать.

Лежа в гамаке между пальмами.

С холодным коктейлем в руке.

Сочувственно глядя на такие же зелёные, шатающиеся фигурки, сходящие с катеров после "увлекательной рыбалки".

И пусть марлины плавают себе на свободе в своей синей бездне.

Они этого, несомненно, достойны.

А мы... мы, пожалуй, достойны покоя.

Устойчивой поверхности под ногами.

И простых, негероических фотографий с трофеями, которые нам просто дали в руки за небольшую, понятную плату.

Без борьбы.

Без тошноты.

Без этого унизительного, бессмысленного и вечного танца со своим слабым телом посреди равнодушного, величественного и такого прекрасного Тихого океана.

Потому что иногда самый большой улов - это вовремя усвоенный урок о своих пределах.

Или, на худой конец, хорошая, хоть и подержанная, фотография.