Как я влюбилась в дождь

Смешно вот так воображать, будто
смерть может войти и сесть, положив шляпу на колени,
и глядеть тебе в глаза, давая понять, что час настал.

Ромен Гари «Жизнь впереди»

В четыре часа пополудни через громкоговорители объявляют об угрозе ядерной бомбардировки.

Я стою на Пьяцца Данте, покрытая плёнкой пота, с прилипшими к бровям солнцезащитными очками, и не испытываю ровным счетом ничего. Слова грохочут и утекают эхом по старым улицам, часть объявления я упускаю, разглядывая оторопелые лица вокруг. И всё же оно меня веселит: «Сохраняйте спокойствие и следуйте дальнейшим указаниям» — как это мило. Я кожей ощущаю, что люди уже сейчас перестают следовать указаниям: в тишине резкой, как наброшенная на шею удавка, поднимаются тяжёлые волны страха. Народ не так наивен и глуп, как думает правительство: все эти мамаши с орущими детьми, брюхастые мужички в расстёгнутых рубахах, смуглокожие мигранты, туристы в уродливых шортах, молодёжь, без конца записывающая видео на смартфоны, кое-что понимают.

Тревожное ожидание впервые заметалось в воздухе три года назад, потом затаилось, но кое-кто всё же продолжал обсуждать риски всерьёз, хотя это было уже не «в тренде». Слишком много катастроф происходит ежедневно, и каждая — ворох инфоповодов, которые можно высасывать неделями. Не иссякает страдание, а это значит, что у говорящих голов всегда полно работы, они не затыкаются, льют сенсации в уши аудитории, которая задыхается от паники и праведного гнева. Главное — чтобы народ был чем-то занят. Месяца три назад, по приезде в город, я снова начала слышать разговоры о возможных ударах. В каждом задрипанном баре появился телевизор, по которому без конца крутится трёп политиков и аналитиков, обсуждение этого трёпа, обсуждения обсуждений, и народ с ужасом слушает, забыв о пиве, вине и остывающей на столе пицце.

Скоро на нас упадет ядерная боеголовка, но это не точно. Вероятность 85%, если главы государств продолжат вести себя, как мудаки.

Стоит ли говорить, я пожалела, что уехала из провинции, где всю весну колесила из одной коммуны в другую, из очередного крохотного городка в такой же крохотный и очаровательный — из Кастельвенере в Маддалони и южнее, через Ачерра и Нола, в Лауро, а оттуда в Сорренто и на остров Капри — наслаждаясь молодым вином и постепенно всё более знойным и солёным ветром, приносящим запах моря. За время путешествий кожа моя покрылась загаром, из-за которого меня принимают теперь за местную — приятная иллюзия, однако, рассыпается тотчас, как я заговариваю. Бедняги не могут сдержать смущенной улыбки, когда слышат тяжеловесный северный акцент: он словно окатывает их холодной водой, впрочем, это неплохой способ освежиться, не тратя деньги на джелато или стакан пива.

Я не двигаюсь с места, только поправляю очки, пока толпа постепенно обращается в поток. Мычащий, полный беспокойно вращающихся глазных яблок, растерянный, опустошенный. Спустя почти три года опасений и прогнозов мы получили то, о чём так много думали — кто-то с ужасом, кто-то с насмешкой. И что дальше?

Последние годы наполнены катаклизмами и войнами, и это ощущается так, будто всё вокруг превратилось в непрерывное шоу уродов, где градус абсурда поднимается с каждой серией, а выходки персонажей становятся всё более безумными в попытках эпатировать публику. Это напоминает фриков из соцсетей, ради просмотров поедающих отходы на камеру или транслирующих медленную смерть от зависимостей, разве что вместо маргиналов и психов — мировые политики. Одним лучезарным днем, листая ленту новостей, я поняла, что мой разум больше не воспринимает всё это. Преодолена грань между искренними переживаниями и абсолютным равнодушием, благословенным равнодушием человека, который разуверился в человечестве. Как только появляется малейшая трудность, бесшерстные приматы сразу же теряют всякий приличный облик — и это веская причина для того, чтобы изгнать из себя гуманистические заблуждения. Так я думала. Вера в людей мучила меня, как раковая опухоль, и едва не убила, когда все вокруг вдруг начали сходить с ума, в экстазе облизывая сначала тему пандемии, а после — вспыхивающих то тут, то там войн и государственных переворотов.

Избавившись от веры, от надежды на лучшее, от привычки находиться в обществе и искать в людях человечность, я испытала облегчение, будто моя душа наконец покинула Лимб и стала свободной. Тогда-то я и начала замечать это. Крохотные цветные осколки, из которых состоит витраж настоящей жизни. Музыка, доносящаяся из чужого окна весенним вечером. Одинокие поездки, когда из окна видны только виноградные плантации и глубокое синее небо над ними. Цветочные лавки вдоль каналов Венеции. Попутчики и мимолетные знакомые, появляющиеся, словно фантомы из иных миров, где во всём гораздо больше смысла. Внезапные письма от хороших людей из прошлого.

Смешно признавать, но я до сих пор питаю пацифистские взгляды, да и человек сам по себе, думаю, всё-таки заслуживает будущего — хотя бы за то, что в его прошлом есть такие личности, как Винсент ван Гог и Леонид Андреев. Противоречие, которое заставляет меня с умилением улыбаться самой себе: даже понимая всё убожество ситуации и близость конца, я ищу причины, чтобы любить людей.

За стеной раскалённого воздуха я замечаю его — мужчину, который так же, как я, остаётся неподвижным в мире, стремительно съезжающем с катушек. Он то исчезает, то появляется, подобно обломку корабля, который раскачивают беспокойные волны, и я издалека рассматриваю его широкое, загорелое лицо. Он весь в белом: тонкий льняной костюм цвета жасмина. Тёмная полоска усов над тонкой верхней губой. Волосы зачёсаны назад, и плёнка пота блестит под их линией роста. Я — в тунике багровой, как запёкшаяся кровь. И в губах моих тлеет сигарета, лаская дрожащий зной узким змеиным язычком дыма.