Как я вновь стал смертным

Bodenia в эту ночь не просто спала — она грезила в предвкушении вечности. Город, раскинувшийся под сенью великой цитадели, кутался в лазурный шелк летних сумерек. Воздух, тяжелый и сладкий, казался осязаемым; он был соткан из двух непримиримых стихий: горького, терпкого поцелуя морской соли, принесенного с окраин мира, и тягучего аромата «слез богини» — ночных цветов, чей запах в Bodenii считался священным. Магические фонари, в чьих стеклянных сердцах билось прирученное пламя эфира, разливали по мостовым не просто свет, а жидкое опаловое сияние. В этом мерцании тени прохожих удлинялись, превращаясь в призрачных участников грандиозной пьесы, где каждый жест был предначертан судьбой.

В такие часы Высший Лич — Десница, чье имя заставляло королей понижать голос, — замирал у высокого стрельчатого окна своего кабинета. Его неподвижный силуэт, закованный в церемониальные одежды, казался продолжением камня, вечным изваянием скорби и власти. Отсюда, с высоты птичьего полета, сад у подножия башни представлялся живым гобеленом, расшитым серебром лунного света. Там, внизу, его братья и сестры по Тайному Искусству магии — те, кто вместе с ним прошел через горнило ученичества, — предавались той редкой беспечности, что доступна лишь могущественным магам на пороге великих свершений.

До него долетали отголоски их жизней, бередя призрачные раны души. Шама, чье сердце было соткано из вольного ветра и неисправимого хвастовства, рассыпал бисер своих баллад. Его голос, чистый и звонкий, парил над садом, вызывая к жизни образы героев прошлого.

— О, мой дорогой Шама, — прорезал воздух голос Sergey R, холодный и ровный, как лезвие закаленной стали, — твои песни так же бесконечны, как твои долги в портовых тавернах. Уймись, или я заставлю твою лютню замолчать, обратив её струны в мертвый гранит.

— Ты просто завидуешь моему изяществу, Железяка! — Шама рассмеялся, и в этом смехе не было злобы, лишь вечный азарт их дружбы. — В твоем сердце слишком много металла и логики, чтобы понять музыку сфер. Ты видишь в мире чертеж, а я — танец.

Sern подхватил их перепалку тонкой, как укол рапиры, иронией, а Мидалиния вплела в общий гул свой «хрустальный» смех — звук настолько чистый, что он казался осязаемым холодом, разбавляющим душный восторг ночи. Lorri, вечная хранительница их негласного союза, лишь мягко улыбалась. Она была той силой, что сглаживала углы их колючих характеров, тихим омутом среди бушующих рек. Даже Кисатва, чья строгость была сродни закону природы, сегодня позволила себе расслабить плечи, поддавшись магическому покою Bodenii.

Лич смотрел на них, и в его пустых глазницах теплилось странное, запретное чувство: иллюзия того, что этот мир незыблем. Ему хотелось верить, что они — боги, застывшие в моменте вечного лета, и никакие бури Урфина не смогут разрушить этот хрупкий Эдем.

— Эй, Водичка! — этот окрик заставил Лича вздрогнуть всем своим неживым естеством, точно по костям пробежал электрический разряд.

Пятая сестра стояла в центре круга, и в её глазах, ярче любых фонарей, плясали искры первородного, неукротимого пламени.

— Спорим, в этот раз я выжгу твою оборону до самого основания? Шахматы — это ведь просто война в миниатюре, а в войне я не знаю равных!

— Для твоей яростной, всепожирающей мощи, Огонек, — спокойно отозвалась Кисатва, не глядя передвигая фигуру из резной кости, — эта доска — слишком тонкий лед. Ты ищешь битвы там, где нужно искусство ждать. В шахматах, как и в жизни, побеждает не тот, кто сильнее бьет, а тот, кто безупречно владеет собой. Контроль — вот истинное величие.

— Хочешь сказать, я слишком нетерпелива? — Пятая прикусила губу, и этот мимолетный, по-детски упрямый жест отозвался в душе Лича тихим, восторженным стоном.

— Оставь надежду, сестра, — лениво бросил Шама, вальяжно откинувшись на скамью. — Только Sern и Sergey обладают достаточно холодным рассудком, чтобы составить конкуренцию нашей Первой в этой дьявольской, сатанинской забаве.

— Игра не сатанинская, — донесся голос Sergey R, наполненный скрежетом металла, — просто у кого-то разум не больше жемчужины, потерянной в песке.

— Слышь, Второй! — Sern картинно схватился за воображаемое сердце. — Ты хоть знаешь, чем конь отличается от слона? Или для тебя всё, что носит такие названия, — лишь помеха на пути?

— Конечно, знаю, — отрезал Шама с озорной улыбкой. — У слона хобот такой же длинный, как твой нос, когда ты суешь его в чужие тайны.

Сад взорвался искренним, молодым смехом. Этот звук, казалось, мог разогнать любые тучи.

Но Десница больше не слышал их. Весь мир — с его историей, запахами и вечностью — схлопнулся, сжался до одной-единственной точки. С жадностью и точностью биолога, стоящего на пороге открытия, которое изменит ход мироздания, он изучал ту, что звалась Уходящей В Дождь.

Он жадно, почти болезненно ловил каждую крошечную ямочку на её щеках, когда она смеялась. Он не упускал ни одного её вздоха, ни одного движения её тонких, изящных рук. Каждый золотистый волосок, играющий с теплым ночным бризом, был для него ценнее всех артефактов прошлого. Её голос, подобный звону серебряных колокольчиков под дождем, эхом вибрировал где-то глубоко внутри его существа — там, где вместо сердца давно была лишь бездонная, поющая пустота. Он любил её так, как может любить только тот, кто обречен на вечную тьму, глядя на недосягаемое солнце.

Сад постепенно пустел. Маги один за другим уходили, ведомые предчувствием завтрашнего долга. Лич проводил взглядом Уходящую В Дождь, навечно отпечатывая в своем сознании каждый изгиб её тела, каждую мимолетную тень на её лице. Малиновые огоньки в его глазницах потускнели, стоило ей исчезнуть в дверях цитадели. Мир мгновенно обесцветился, став плоским и ненужным.

— Не смей... — едва слышно прошептал он сам себе, и голос его был подобен шелесту древнего, рассыпающегося пергамента. — Ты не имеешь права даже думать о ней, проклятое дитя бездны. Твой удел — тень и пепел.

Он заставил себя отвернуться и подошел к массивному дубовому столу. Там, в тишине, его ждали наработки Учителя: три золотых свитка, источавших едва заметное сияние, и кольцо-хранилище. Тот самый прощальный дар наставника, который принес себя в жертву в мире Урфина, чтобы закрыть пролом между измерениями. Это была его работа. Его цепь. Его единственное спасение от безумия чувств.

Прошло около получаса, когда тишину кабинета нарушил стук. Стук был странным — настойчивым, живым, лишенным официальной сухости.

Лич одним коротким движением кольца скрыл свитки в пространственной складке, прежде чем произнести:

— Заходите.

Порог переступила она. Та, чье присутствие было для него одновременно высшим благословением и невыносимой пыткой.

— Ты всё так же хранишь верность своим пыльным фолиантам, Десятый? — Она улыбнулась, и в душном кабинете словно повеяло свежестью весеннего луга. — Неужели тайны прошлого интереснее, чем сияние настоящего?

— Личам сон нужен не больше, чем покойникам — суета, — он попытался придать голосу привычную стальную твердость, но губы под маской невольно изогнулись в подобии болезненной улыбки.

— И всё же, — она подошла ближе, и он почувствовал её аромат — смесь озона и фиалок, — даже тебе нужно иногда напоминать, что мир за пределами этих стен всё еще вращается. Остальные давно уснули, им снятся героические сны, а мне... мне стало невыносимо скучно. А так как ты единственный, кто не знает отдыха, я решила, что пришло время вытащить тебя на свет. Или, в нашем случае, под луну. Ты ведь уже забыл, как пахнет ночной город?

Прогулка? С ней? Вдвоем?

В этот миг Лич ощутил нечто невозможное: фантомную боль в груди. Если бы его сердце еще существовало, оно бы сейчас разнесло ребра, стремясь навстречу ей. Она, истинная причина его вечной бессонницы, пришла и предложила ему разделить эту ночь. Величайший маг, способный повелевать стихиями, застыл, не зная, что ответить, охваченный паникой и восторгом одновременно.

— Ну, раз Пятая желает... — он совершил над собой титаническое усилие, возвращая маску бесстрастия. — Я с радостью сделаю перерыв. Чашка чая и знаменитые булочки тетушки Мэй — это, пожалуй, единственный весомый аргумент, чтобы оставить изучение свитков. Пойдем.

— Вот что мне в тебе нравится, Десятый, — она звонко рассмеялась, и этот смех смыл остатки его сомнений, — твоя готовность к безумствам за маской суровости. Идем же, пока ночь не закончилась!

Минуту спустя они покинули кабинет, оставив одну-единственную свечу танцевать на столе. Её пламя дрожало, отражая то неистовое пламя, которое Высший Лич так тщательно прятал под ледяным панцирем своего могущества.

Магические фонари, в чьих стеклянных сердцах билось прирученное пламя эфира, разливали по мостовым не просто свет, а жидкое опаловое сияние. В этом мерцании тени прохожих удлинялись, превращаясь в призрачных участников грандиозной пьесы. Сами улочки, вымощенные темным камнем, который за день впитал солнечное тепло, теперь медленно отдавали его ночи, создавая эффект легкого дрожания воздуха у самой земли. Фасады домов, украшенные лепниной в виде фантастических существ, казались живыми — в опаловом свете каменные грифоны и горгульи, казалось, подмигивали редким прохожим.

Она шла чуть впереди, и каждый её шаг отзывался в душе Лича тихой музыкой. Пятая, Уходящая В Дождь, была воплощением самой жизни, пульсирующей и дерзкой. В её глазах, ярче любых эфирных искр, плясало неукротимое первородное пламя — то самое, что способно согреть мир или обратить его в пепел. Волосы её, цвета спелой пшеницы в предрассветном тумане, были уложены в изящную прическу, но пара непослушных прядей уже вырвалась на волю, играя с ночным бризом. Её одежды, тончайший атлас цвета сумеречного неба с вышивкой из серебряных нитей, подчеркивали каждый изгиб её фигуры, двигавшейся с грацией лесного ручья. От неё пахло озоном, свежестью после грозы и едва уловимым ароматом фиалок.

Её спутник казался провалом в ткани реальности, живым осколком пустоты. Десятый, Высший Лич, Десница. Тяжелый серо-стальной плащ ниспадал с его плеч, точно застывший базальт, скрывая под собой церемониальные доспехи из черненого серебра. Маска, вырезанная из кости древнего ящера, и глубокий капюшон надежно хранили тайну его неживого лица. От него веяло древним холодом склепов и пылью забытых библиотек, но в пустых глазницах, где вместо глаз пульсировало алое магическое марево, отражался блеск её огня — единственное, что связывало его с этим миром.

Мимо них, стараясь держаться поближе к стенам домов, просеменил старый аптекарь, звякая склянками в кожаной сумке. Он бросил короткий взгляд на пару, и его глаза расширились от ужаса.

— Пресветлая Дева... — пробормотал он, прибавляя шагу. — Смерть вышла на прогулку и прихватила с собой солнце. Либо я перебрал настойки валерианы, либо завтра наступит конец света.

Пятая услышала это и звонко рассмеялась. Звук её смеха, чистый, как звон серебряных колокольчиков под дождем, заставил вибрировать сами камни мостовой.

— Слышал, Десятый? — она обернулась, и лучезарная улыбка озарила её лицо. — Тебя принимают за предвестника апокалипсиса. А ты стоишь тут, как изваяние скорби, и даже не пытаешься их разуверить. Отчего ты столь безмолвен? Неужели великий Десница, чье слово заставляет королей заикаться, исчерпал свой запас красноречия? Или твои драгоценные свитки окончательно съели твой язык?

— Слова всегда найдутся, — голос мага отозвался едва уловимой дрожжи, похожей на шорох осыпающегося древнего пергамента. Он отчаянно пытался воздвигнуть стену иронии. — Но я опасаюсь, что мое благородное загробное ворчание лишь осквернит идиллию этой ночи. Согласись, «урчание бездны» — не самый лучший аккомпанемент для прогулки.

— Ой, тоже мне, «бездна» нашлась! — она весело толкнула его плечом. Лич на мгновение потерял ориентацию в пространстве: тепло её тела, даже сквозь слои ткани, ощущалось как удар молнии. — Ты просто профессиональный зануда. Тебе бы у нашего Четвертого поучиться — тот хоть ворчит с огоньком! Ты помнишь, как на последнем совете он полчаса доказывал, что облака плывут «неправильно» и нарушают эстетику горизонта?

— О, будь уверена, — в голосе Лича промелькнула сухая, как треск костра, усмешка, — мы с ним оканчивали один и тот же факультет Эпического Занудства. Я даже защитил диссертацию на тему «Как испортить праздник одним присутствием». Кажется, я сегодня иду на золотую медаль.

— Ты самый нетипичный и весёлый зануда из всех, кого я знаю, — она снова засмеялась, и Лич замер, глядя на неё.

В чертогах его памяти, на самой неприступной вершине его сознания, этот момент отпечатывался навечно. Он смотрел на неё и вспоминал их первую встречу. Это не была та звонкая девушка. Тогда он увидел её в истинном проявлении стихии. Это был настоящий дикий первородный огонь, сметающий всё на своем пути. Но несмотря на всю необузданную мощь, он навсегда запомнил каждую крупицу её облика: стройная, с невероятно нежным лицом, которое даже ярость боя не смогла сделать жестоким.

Уже тогда в нем зародилось то чувство, которое в мире смертных называют любовью. И вместе с ним пришел страх. Страх причинить ей боль своей природой.

— О чём задумался, Десятый? — её голос, подобный звону чистейшего хрусталя, разрезал вязкую ночную тишину. Она обернулась, и копна её волос, подсвеченная опаловым нимбом магических фонарей, на мгновение скрыла её лицо. — Неужто телом ты здесь, среди этого лазурного шелка Bodenia, а душой всё ещё преклоняешься перед своими вековыми свитками? Или ты в уме подсчитываешь, сколько пыли накопилось на верхней полке кабинета за последние триста лет?

— Наслаждаюсь торжеством ночи, — отозвался он, и этот голос, похожий на шелест древнего пергамента, дрогнул от невысказанного благоговения. — Сегодня она особенно коварна. Эта полная луна, изливающая на город холодное серебро, и прирученное пламя эфира в фонарях... они создают декорации, в которых даже вечность кажется лишь мигом. А что касается пыли — это не грязь, Огонёк, это патина мудрости. Тебе, как существу исключительно пламенному и порывистому, не понять прелести статического покоя.

— Патина мудрости? — она весело фыркнула, и этот звук заставил тени в подворотнях испуганно дрогнуть. — Скажи честно, Десятый, ты просто боишься, что если чихнешь, то рассыплешься в прах вместе со всеми своими знаниями?

— Если я чихну, — сухо парировал Лич, и в его пустых глазницах на мгновение вспыхнула ироничная искра, — в этом районе Bodenii случится локальное землетрясение. Так что цени мое самообладание.

Пятая остановилась и пристальнее посмотрела в его алые глазницы, где в глубине мертвых бездн отражался её собственный свет. Она видела его насквозь — каждую трещину в его ледяном панцире, каждую судорогу его фантомной боли. Под маской беззаботного задора и «хрустального» смеха она вела свою собственную битву. Её чувства, пылающие первородным, истинным вулканом, рвались наружу, заставляя каждую клеточку её существа искать тепла в его холоде.

Они замерли у дверей старой булочной тетушки Мэй. Это было место, где магия отступала перед чем-то более древним — домашним уютом. Из щелей резных дубовых дверей сочился аромат, который казался осязаемым: плотный, тягучий запах свежезамешанного теста, тающего сливочного масла и пряной, дурманящей корицы. Воздух здесь был настолько густым, что его, казалось, можно было резать клинком. Маги одновременно переглянулись — случайное столкновение взглядов, ставшее откровением, — и поспешно опустили глаза.

— Слушай, — она вдруг заговорила серьезно, хотя в уголках её губ всё еще пряталась улыбка, — если мы сейчас зайдем туда, тетушка Мэй заставит тебя съесть хотя бы одну булочку. Ты уверен, что твоя «патина мудрости» выдержит встречу с её фирменным повидлом?

— Пятая, я тут подумал… — начал он, проигнорировав её шутку, и в его голосе проступил металл его внутренней борьбы.

— Десятый, а может быть, мы… — выдохнула она одновременно с ним.

Они замолкли, и в этой паузе Bodenia, казалось, перестала дышать. Опаловый свет фонарей окутал их союзом тени и сияния, милосердно скрывая лихорадочный румянец на её щеках.

— Говори, Огонёк, я слушаю, — первым нарушил тишину Лич, и в этом обращении было больше нежности, чем во всех молитвах мира.

— Нет, давай сначала ты… — прошептала девушка, чувствуя, как её привычная смелость тает. — Ты ведь у нас мастер длинных речей и эпических вступлений.

— Я просто хотел предложить, — он слегка замялся, он — великий Десница, перед которым трепетали легионы, сейчас робел. — Может быть, к черту эти булочки? Давай просто… спрячемся от взоров Bodenii. Уйдем туда, где нет бремени Десницы и Маршалов, нет вечного долга, нет самой вечности. Только тишина. Наша тишина. Без свидетелей и без лишних запахов ванили.

— Да… — её ответ был едва слышным эхом. — Я думала, ты никогда этого не предложишь. Я уже начала подозревать, что твои свитки тебе дороже живой компании.

Его рука, подвластная безотчетному порыву, потянулась к ней. Холодные, лишенные плоти костяные пальцы Лича коснулись нежной, атласной и горячей кожи девушки. Это прикосновение прошило его неживое естество электрическим разрядом. Он ощутил всю её нежность, всю неистовую пульсацию её жизни, и в этот миг произошло величайшее кощунство и чудо — его мертвое сердце, превратившееся в камень столетия назад, сделало удар. Первый удар. Гулкий, тяжелый, раздирающий ребра своей невозможностью.

«Что же ты творишь, проклятое дитя бездны?» — закричал его разум. — «Её чистота — не то, к чему ты имеешь право прикасаться!»

Он попытался отдернуть руку, страшась осквернить её своим холодом, но она не позволила. Пятая крепче сжала его ладонь, сплетая свои живые, теплые пальцы с его костяным остовом.

— И не надейся сбежать, — тихо, но твердо сказала она, глядя прямо в его алые огни. — Твои руки холодные, Десятый, но у меня внутри достаточно огня, чтобы согреть целый легион таких зануд, как ты.

Она сделала шаг вперед, уничтожая последнюю преграду между ними, и прижалась своим носиком к его широкой груди, закованной в холодный церемониальный металл. В этот миг её чувства хлынули через край. Она осознавала всю пропасть, разделяющую их, но стоя здесь, под безучастными лучами луны, она поняла: что бы ни уготовила им судьба, она никогда не отпустит эту руку.

Лич застыл, окончательно сломленный этой нежностью. В тишине ночи он принял свое величайшее решение. Он добьется такой силы, которая заставит законы мироздания склониться. Он покорит миры, он вырвет у самой смерти секрет искупления. Он найдет иной путь к величию — не через тьму, а через исцеление собственной души и от его проклятия.

Он сделает это, чтобы однажды вновь на полную грудь вдохнуть терпкий воздух Bodenii и, не боясь погубить её своим присутствием, наконец-то почувствовать искру жизни каждой частицей себя. Не как грозный Десница, не как вечный Лич, а как мужчина, который обрел свою потерянную душу в объятиях той, что пахнет грозой, дождем и фиалками.

Над городом плыла луна, безучастная к драмам. Старая булочная тётушки Мэй продолжала светиться теплым золотом, но двое магов больше не нуждались в её уюте. Им было достаточно этого хрупкого Эдема, созданного теплом рук в тени опаловых фонарей — союза пламени и бездны, который в эту ночь оказался сильнее, чем сама вечность.