Как юноша не стал писателем

Прошло два года. Саша Климов учился уже в десятом классе. Давно он забросил шахматы, давно смирился с мыслью, что не быть ему никаким гроссмейстером, ни сильным, ни самым завалящим. Только изредка Саша, тощий пятнадцатилетний отрок с рассеянным, устремленным мимо всего сущего взглядом, брался за шахматные фигуры. Происходило это, когда он садился играть с Виктором.

Да, как ни желал Саша обратного, а отчим в их квартире прижился; от ощущения, что он здесь будет всегда, было тоскливо. Надежду на возвращение в семью отца Александр (так по-взрослому звал пасынка Виктор) старательно в себе глушил, догадываясь о ее несбыточности. К этому призывала его и мама, заявлявшая твердо:

– Ничего в нашей жизни менять мы не станем! Пути назад нету!

Сын саркастически усмехался, вопрошал:

– Рубикон перейден?

– Да.

– Жребий брошен?

– Да.

– Позади Москва?

– Да что ты заладил! Я же сказала: все будет идти так, как идет. Папа не вернется, дядя Витя никуда не денется.

Саша досадливо махал рукой и прекращал бесполезный, ранящий чувства разговор. Такого рода пререкания с мамой он условно называл «толочь воду из реки скорби в ступе сердца». Надо заметить, он всякому моменту и явлению жизни с недавних пор пытался дать громкие и красивые обозначения. Это был такой своеобразный способ (один из способов) борьбы с «давящим снаружи и распирающим изнутри гнетом обыденности» (опять же его определение).

Когда он впервые гнет этот ощутил, Саша затруднился бы сказать. То ли после смерти дядиной, то ли в начальную пору после расставания мамы с папой, то ли в тот выдающийся для него день, когда выиграл у отчима в шахматы и убежал к дядиной могиле. Да и дать развернутое определение, в чем заключается пресловутый гнет (по-другому – давление бытия), если б спросили, тоже вряд ли смог бы. Просто на душе становилось серо, как и во всем окружающем мире, – вот и все определение.

Чем старше Саша становился, тем гнет этот делался тягостней и нестерпимей. Сашу это весьма беспокоило, ведь он же не мог не видеть, что другим людям никакая обыденность заметных неудобств не причиняет; почему же ему она не по нутру? Ответ на этот вопрос он искал в особенностях склада своего характера плюс во внешних обстоятельствах в виде развода родителей.

Для подтверждения своих мыслей Саша пролистал несколько книг по подростковой психологии. Но ничего путного в них не обнаружил: все недовольство тинейджеров жизнью списывалось на переходный возраст, на проблемы взросления и т. п., но такое объяснение Сашу не устраивало. Копнуть же глубже авторы учебников не удосужились.

«А может, и не надо? – размышлял Саша, в очередной раз захлопывая очередную книгу. – Может, я напрасно все усложняю, напрасно стремлюсь понять себя и мир - себя в мире и мир в себе? Чего я добьюсь, поняв? Не ужаснусь ли я, поняв? Смогу ли, поняв, принять? Не проще ли постараться совладать с обыденностью, не прибегая к попыткам объяснить душе, почему обыденность на нее так давит? Да, пожалуй, так будет лучше! Нужно просто найти и испробовать побольше вариантов противоборства треклятому гнету!»

Придя к такому выводу, Саша и придумал, для начала, давать простым предметам и явлениям сложные имена. А что! Интересно и весело – как разукрашивать радугой серое небо! Правда, серость, эта настырная, всепобеждающая серость опять проступала через пару минут, так что Саша попусту над этим корпел.

Старые, проверенные способы оказались несколько более действенными. Самым главным было чтение, «безопасное и доступное каждому погружение в придуманную реальность». На какое-то время после памятного посещения дядиной могилы Саша позабыл про книги, как и про все иные развлечения, – просто лежал одетый на кровати и думал. Все казалось ему мелким, пустячным в сравнении с его переживаниями, в том числе создаваемая текстами отличная от настоящей (обыденной) действительность. Он раскрывал книгу – не суть важно, какую, – проглатывал пару страниц – и в раздражении отбрасывал. И лишь одной повести удалось примирить Сашу с литературой, вновь их подружить. Речь о «Жюстине» маркиза де Сада. Бедная героиня в ней так жестоко страдала, что Саша вынужденно согласился, что есть беды и горести пострашнее его собственных, в чем-то детских и капризно эгоцентричных. С благодарностью за это осознание Саша вновь окунулся в запойное чтение.

А вот возврата к шахматам, к любви детства, у Саши не случилось. Странный внутренний барьер стоял теперь между ним и ними. И лишь иногда Саша, как уже упоминалось, садился сыграть пару-другую партий с отчимом, поддавшись на его надоедливые уговоры.