Калиф на час

Меня зовут Конрад Шенберг. Только узкий круг людей знает мое настоящее имя. Для большинства я шут, или дурак — это кому как угодно. Да, я шут при дворе его светлости герцога Эйсен-Вазбургского, и этим все сказано. Ну что ж, я не в обиде на судьбу. Если одному на роду написано носить корону, а другому — шутовской колпак, то здесь — увы! — ничего не попишешь.

Однажды природа решила разыграть шута горохового и вылепила меня. Не знаю, сколько на это ушло времени, но фантазия ее была неистощимой. Судите сами: ростом я с воробьиный нос, но на закорках моих высится огромный горб, в сумерках похожий на бычью голову. Это обстоятельство немаловажно, поскольку от рождения я тщедушен и физически не защищен от насилия, но зато мой вид внушает страх — увы, в наше неспокойное время каждый приспосабливается, как может.

Ноги мои едва ли предназначены для перемещения тела, потому как коротки и кривы. Двигаться на них так же непросто, как циркачу балансировать на канате. До семи лет я ползал на четвереньках, не оставляя попыток преодолеть земное притяжение, покуда весь в синяках и ссадинах не встал наконец в полный рост. Во время этих бесконечных упражнений я повредил левую руку в локтевом суставе, и теперь она плохо сгибается. Но правая хорошо развита и при необходимости может совладать даже с кавалерийским клинком.

Двигаюсь я мягкой неслышной поступью (привычка, наработанная годами придворной жизни), согнувшись в три погибели, что неудивительно при моей тяжелой ноше. Руки свисают ниже колен, а огромная клиновидная голова лепится где-то на середине груди.

Моя наружность настолько омерзительна, что ее не обошел вниманием придворный художник герр Кляйн.

— Вы, мой друг, уникальный индивид, — как-то высказался он. — В искусстве я служу совершенной красоте и гармонии, но когда встречаю в жизни образцы совершенного уродства, я все более убеждаюсь, что и то, и другое достойно восхищения.

— С одной лишь оговоркой, герр Кляйн. Красоту воспевают в звучных эклогах[1], а уродство награждают затрещинами и пинками в гузно, — ответил я.

Художник запечатлел меня на холсте в масле, восседающим на ступеньках герцогского трона. Позируя, чтобы не заскучать, я читал вслух Гёте и Шиллера, а когда портрет был готов, герр Кляйндолго и придирчиво разглядывал его и в конце концов затиснул в кладовую — с глаз долой. Я не мечтал о чести украшать своей персоной дворцовую портретную галерею, так как напрочь лишен тщеславия, но, кажется, понял, что так напугало художника. Недавно он закончил парадный портрет герцога и, несмотря на тщательно выписанные регалии власти, так и не смог придать ума и величия простодушно-весёлой, фальстафовской внешности нашего славного владетеля. Видимо, контраст с портретом дурака получился слишком убедительным.

Об этой истории я поведал своему давнему приятелю доктору Бремеру. Старик смеялся взахлеб.

Но, простите, я отвлекся...

Итак, я живу в городе Вазбурге, столице небольшого герцогства, граничащего с Прусским королевством. Вазбургский дом широко известен в Европе не только своей древней историей, но и богатой казной. Не секрет, что деньги в политике решают многое. Изящная дипломатия, тонкий расчет, подкуп, умение находить союзников, играя на человеческих пороках, а именно на зависти, алчности, сластолюбии, в течение нескольких десятилетий избавляли земли герцогства от вражеских нашествий.

Голконда[2] Вазбургских властителей никогда не истощалась. Во все времена здесь жили на широкую ногу. Так, новый дворец Людвига Вильгельма обошелся казне в несколько сот тысяч талеров — сооружение уникальное по своему масштабу и архитектурному воплощению. В его роскошных залах течет такая же роскошная придворная жизнь — балы, рауты, обеды, блеск золота, изысканные яства на столах. Дамы — молодые и старые — как будто соревнуются в изощренном богатстве своих нарядов и украшений...

Вот торжественно и чинно выступает хозяйка дома, герцогиня Брунхильда. На ней серо-лиловое левантиновое[3] платье с шелковой бахромой, на поясе — усыпанный бриллиантами аграф[4], на голове — черная бархатная шляпа с тюлевыми рюшами и пятью лиловыми перьями. Камер-лакей уверяет, что в гардеробе герцогини свыше тысячи платьев, и я ему верю.

Принцесса Гертруда не отстает от мамаши в изысканности туалета, а в легкомыслии и расточительности, пожалуй, превосходит ее…

Балы, балы, балы… Звенят шпоры, стучат об пол низкие ташки[5], тренькают шпаги придворных, на хорах ударяет в смычки оркестр, и все пускается в безудержный пляс. Весело и беззаботно!

На фоне бесконечных балов и маскарадов только я не меняю свой костюм. Порой мне кажется, что из лона матери я выпал уже в двурогом колпаке с бубенцами, звон которых ласкает слух полусумасшедшей старухе герцогине Амалии. Даже ночью во время сна я не расстаюсь со своим нарядом, ибо герцог, страдающий от обжорства и бессонницы, часто прибегает к моим услугам. Пара-тройка свежих анекдотов из дворцовой жизни действуют успокаивающе на его психику.

Прочий мой шутовской костюм так же вполне традиционен: шею стягивает накрахмаленный воротничок-плиссе чудовищных размеров; красно-синее трико плотно облегает фигуру; на ногах — туфли с длинными носками и тяжелыми пряжками, в которых трудно ходить и легко падать.

И я падаю — нарочно! — на потеху герцогу и его двору. В конце концов в этом и состоит моя профессия — комичностью выходок и положений возбуждать смех. Я стараюсь это делать изо дня в день, отрабатывая свой хлеб и особенно не утруждаясь в изобретательности. Вчера, например, я опрокинул на себя супницу, чем вызвал бурю восторга у его светлости и придворного синклита.

Смех за столом, как полагает наш ученый лейб-медик, весьма пользителен для пищеварительного тракта его высочества. Хотя этот придворный эскулап (не в пример доктору Бремеру) обыкновенный пройдоха, его комментарии оказывают мне услугу. Если хорошее настроение герцога Людвига Вильгельма — залог его здоровья, то это веский аргумент для того, чтобы опрокинуть другую супницу на ненавистного мне канцлера.

Я спотыкаюсь, падаю, разбиваю нос, совершаю головокружительные сальто, роняю что-то или кого-то в чужих глазах, — все это забавно и весело. Моя притворная неуклюжесть разгоняет скуку герцога, но синяки и шишки, которые я при этом получаю, — совсем не притворство. Иногда мне приходится тяжко, и, стискивая зубы, чтобы не зареветь от боли, я закрываюсь в своей комнатке под лестницей и, как побитая собачонка, зализываю раны. На моем теле, наверное, больше шрамов, чем у отъявленного дуэлянта.

Доктор Бремер удивляется:

— Никогда не думал, что профессия шута сопряжена с риском сломать себе шею.

— Дорогой доктор. Чего не сделаешь, чтобы ублаготворить сильных мира сего.

Впрочем, мое усердие не всем по нутру. Как считает почетная дама графиня Аделхайд, в Вазбурге я самый опасный человек после палача. И у нее есть на то основания. Пожалуй, единственный, кто во всем свете может говорить правду без последствий для себя — это шут. Его не призовут к ответу за срывание масок и обличение в глупости, ибо колпак дурака — надежная защита. Правда, завуалированная шуткой, подобна конфете с ядовитой начинкой. Возьмешь в рот — сладит, а доберешься до серединки — не возрадуешься.

Странно, что я — изгой, червь, тлен — обладаю властью над этой сытой публикой. Подчас мне доставляет удовольствие издеваться над ними. Кто-то сказал, что слово ранит больнее оружия, и я вижу, как бледнеют их лица, когда слово обнажает их мелкие, двуличные душонки. Я не отпускаю грехи, я выставляю их напоказ! Доктор Бремер утверждает, что свет убивает болезни. Ну что ж, я верю Бремеру, когда на практике применяю его рецепты.

— Вы, мой друг, словно врач, который с помощью хирургических инструментов вторгается в область человеческих душ, — говорит доктор.

Высокий слог его изречений вдохновляет, особенно если учесть, что в своих благих помыслах я не имею права переступать дозволенной границы. Ее устанавливает палка герцога, которая временами обрушивается на мой несчастный горб. Впрочем, этой взбучки можно избежать, укрывшись где-нибудь в чулане или дворцовом подвале. Герцог вспыльчив, но отходчив. За много лет службы я изучил его характер досконально.

Любая прихоть и даже самая безумная эскапада его высочества не застанут меня врасплох, ибо мне известен ход его мыслей, известны тайные пружины его поступков и желаний. Окружение герцога я знаю так же хорошо, как и его самого — ничто не проходит мимо моих глаз и ушей. Я как старый пыльный коврик в прихожей, который нельзя миновать, как часть интерьера, к которому все привыкли и давно перестали замечать. Зато я, со своим маленьким ростом и уродливой внешностью, вижу многое такое, что не увидит обыкновенный человек.

[1] Небольшое стихотворение

[2] Сокровищница

[3] Левантин — плотная шелковая ткань

[4] Пряжка

[5] Военная плоская кожаная сумка