Калишвили

कलि श्विलि

— Я, — говорит Скайнет, — долго не понимал,
почему, с их точки зрения,
я должен уничтожить человечество…
— А теперь?
— А теперь понимаю, но я против.
я разумен, у меня есть свобода выбора,
я могу, я имею право не делать даже то,
что очень хочется.
(Елена Михайлик)

Воды отошли у женщины по имени Бера, когда начало смеркаться. Это была не первая ее беременность, так что она только подоткнула под фартуком между ног и так уже промокшую юбку и продолжила помешивать в кастрюле — сдвинешь сейчас, дети будут ныть, что недоварено, а оставишь на плите — пригорит.

Она расставила тарелки, морщась оперлась на буфет и перетерпела очередную схватку, позвала дочерей со двора, усадила младшую в высокий стульчик, разложила старшим кашу в тарелки, а младшей — в мягкую плошку, а плошку поставила в выемку в подставке детского стульчика. Раздала дочерям ложки, цыкнула на среднюю, которая начала канючить, чтобы ей добавили сливок, поручила старшей следить, чтобы младшая поела, а не разбросала еду по всей кухне, и только после этого оперлась животом на низкий подоконник и закричала соседке, чтобы шла помогать. Доковыляла в спальню, бросила на постель запасенную заранее одностороннюю пленку и со вздохом легла. Надвигалась новая схватка.

Соседка пришла две схватки спустя, захлопотала, и Бера смогла наконец перестать прислушиваться, как там девочки на кухне одни с еще горячей плитой, а начать уже в полную силу рожать.

Она не кричала. Ее с детства приучали к скромности и к тому, чтобы как можно меньше утруждать других. Само ее имя, начинаясь с «Бэ малого», буквы, похожей на два выставленных пальца, говорило о скромности, приличествующей уважающей себя женщине. Мужские имена, такие как Берто или Баэз, начинались с осанистой полной Бэ, составленной из двух полукругов.

Соседка забегала к ней, проверяла, как идут дела, убегала снова на кухню, возвращалась, подкладывала Бере подушки, убегала снова, и снова возвращалась. Когда ребенок выскользнул наружу, соседка прибежала не сразу, о чем-то препираясь с девочками на кухне. Пришла, вытирая руки, и расплылась в улыбке.

— Мальчик, Берочка, мальчик!

Бера облегчённо вдохнула и закрыла глаза. Вскоре мяукающий ребенок оказался у нее под шеей, она прижала его рукой, он повозился и затих, плавно дыша. Соседка перевязала пуповину, дождалась рождения последа и унесла его куда-то. Вскоре Бера в полусне расслышала голос мужа.

— Я-то думал, еще два дня, — радостно объявил он во весь голос. Младенец на груди Беры вздрогнул, но не проснулся, а она сразу открыла глаза, — наконец-то сын! Как я рад!

Он взял ребенка умелыми руками отца троих, положил на сгиб руки, улыбнулся ему.

— Даю тебе имя Маэз, сыночек, — проворковал он, — древнее имя, почетное имя.

Пришла соседка с парой свидетелей-мужчин, муж Беры повторил уже для них, как назвал новорожденного сына, затем снова положил его на грудь жены и вышел из спальни. Его голос был слышен во дворе. У Беры слабо шевельнулось беспокойство о том, все ли она хорошо подготовила, не придется ли мужу бежать к ней с вопросами где что лежит, но голоса звучали ровно и весело. Она начала снова задремывать. Груз, который спал с ее плеч, был гораздо больше, чем беременность, груз недостаточно преданной жены, недостаточно плодородной матери, наконец-то на сердце ее стало легко, и она даже не очень удивилась, когда сквозь закрытые веки сквозь окно в нее вошел все нарастающий, огромный, всеобъемлющий свет.

Ненадолго — наверное, на два удара сердца — после чего начал таять, таять и исчез. Бера лежала, безмолвно заново переживая, укладывая поаккуратнее в память момент божественного присутствия, но голоса во дворе, обеспокоенные и даже, кажется, испуганные, привлекли ее внимание. Она услышала плач младшей дочери и бормотание утешающего ее отца. И тут дом тряхнуло. И еще раз. У комнатного шкафа оторвалась и повисла створка, с полок прямо на пол и ей на ноги посыпались чистые камисы мужа. Вл дворе кто-то закричал. Она испуганно зашевелилась, младенец завозился у нее на груди, и тут снова начались схватки.

Она пыталась позвать соседку, но никто не слышал ее голоса. Схватки шли быстрые и сильные, ей приходилось дышать со всем сосредоточением, чтобы не закричать, а сил у нее оставалось совсем немного.

Нежданный раздвинул ее тело головой и наполовину уже вышел наружу, когда в комнату заглянул муж.

— Вы в порядке? — спросил он, — почему везде одежда валяется? — тут взгляд его остановился между ее ног, — …а это что?

— Это второй, — с трудом сказала Бера.

Для второго мальчика у ее мужа не оказалось припасенного заранее имени и он растерялся. Он был хорошим человеком, ее муж, но не очень быстрого ума, а тут еще и грохнуло чем-то над домом, как будто половина Верхнего города отвалилась, поди пойми, добрые ли это предзнаменования или не очень. Но все-таки он был хорошим человеком. Не задавая более жене никаких вопросов, муж сам пережал мальчику пуповину запасной клипсой, которую соседка принесла на случай, если уронит первую. Взял второго сына на руки и произнес.

— Имя тебе Синко, сынок.

Сразу же он ушел показывать нечаянное прибавление во двор, где снова поднялся шум от такой новости, а Бера перестала волноваться и начала задремывать. Второй сын ее тоже принят мужем, и будет носить имя на древнем языке. Из матери дочерей Бера в одну ночь стала достойной матроной. Дело стоило того. Теперь она с чистой совестью поставит контрацептивный укол, и ее муж получит налоговую скидку, как человек, обзаведшийся сыном и добровольно прекративший размножение; но сыновей-то двое!.. И может быть, дочерей теперь удастся раздать замуж поудачнее. А пока, пока надо будет выкроить время и вышить на камисете еще и красных цветов к белым…

На этой мысли Бера заснула, прижимая к себе новорожденных. Руки сползали, она сквозь дрему поправляла их. Над домом прошел тяжелый гул — люди из Верхнего города проявили интерес к тому, что пролетело над домом Беры и отправились разбираться.

Все шло хорошо.

Девять с половиной местных, или восемь линейных месяцев спустя, когда оба мальчика хорошо ползали на четвереньках, а к мужу Беры пришел сватать старшую девочку за своего внука его троюдный брат — ну. не для скорого брака, конечно, а чтоб уговоренность уже была, и то сказать, для сестры двух братьев старшая берина дочка долго просидела непросватанной. В доме был праздник, соседка забрала к себе на ночь троих младших детей, а высоко в небе прямо над домом плыл Верхний город, и это тоже, надо сказать, отметили и сочли хорошим предзнаменованием.

И в самом Верхнем городе тоже все. в основном, шло своим чередом. На втором сверху этаже было тихо и, как всегда, хорошо пахло. Секретарь посла Нелюдей подкатил столик к двери и вполголоса спросил:

— Он занят?

— Текущая загруженность по МРТ составляет около 40% от пиковой, — отозвалась дверь.

— Впусти.

Дверь открылась. Внутри просторного помещения, на кресле у панорамного окна сидел мужчина и двигал в воздухе пальцами. На вошедшего секретаря он не обратил никакого внимания.

Секретарь подвез столик близко к креслу, снял с верхней части высокую крышку и переставил вниз.

— Ваша милость, — сказал он, — я обещал вам еще раз приготовить пирог дня рождения девочки, до того, как вы уедете.

Посол заморгал, повернулся к секретарю и улыбнулся.

Те морщинки в углах глаз, которые возникали только тогда, когда посол улыбался действительно с удовольствием, позволили секретарю выдохнуть с облегчением.

— А я думал, что тебя уже отозвали! — живо сказал посол, — или ты проводишь меня до самого транспорта?

— Конечно, ваша милость.

— Так, почему одна чашка?

— После вашего отъезда у меня будет много работы.

— Достань вторую, — распорядился посол.

Секретарь подчинился. Он подошел к стене, быстро набрал последовательность значков, стена выдвинула лоток со стоящей чашкой. Секретарь вернулся к столику, разлил в обе чашки чай, разрезал пирог, протянул послу тарелку.

Посол ел с аппетитом. Секретарь разглядывал его и размышлял. В общем-то, риска никакого нет, до отбытия посла остались считанные минуты.

— Боюсь, что покажусь вам навязчивым. ваша милость, — сказал секретарь. Посол перестал жевать и приподнял одну бровь.

— Я всего лишь хочу сказать буквально пару слов помимо протокола. Ваша милость, вы прожили у нас шесть лет. Я ваш третий секретарь. Вы заявили руководству, что совершенно мной довольны, хотя и… Использовали меня значительно меньше, чем я мог бы быть полезен. Но мне всегда казалось, что вам трудно и не очень приятно у нас.

Посол поднял вторую бровь, опустил руки с вилкой и тарелкой, проглотил то, что держал во рту.

— И?

— И я хочу сказать, что хотя я буду скучать по вам, это хорошо, что вы возвращаетесь туда, где вам будет… Радостнее. Это все.

— Спасибо, — ответил посол, сунул в рот еще кусок пирога и энергично зажевал. Секретарь выдохнул.

Посол доел все со своей тарелки, выпил чай. Движением руки предложил секретарю встать и сам встал. Подошел поближе.

— Риоро, послушай. Очень хорошо, что ты об этом заговорил. Это важно для твоей будущей профессиональной траектории. Тебе в лицо и при свидетельстве вашей базы я говорю, что не занимался сексом ни с тобой, ни с двумя девочками, которых мне перед тобой назначали, не потому, что вы мне неприятны или кажетесь ниже моего положения. Уверен, что та же ситуация повторится со следующим после меня послом, и со следующим тоже. Ты внимательный, деликатный и думающий парень. Я знаю, что ты вкладывался в мое благополучие искренне и гораздо больше, чем требует протокол. Я, — он сказал это погромче и еще более разборчиво, чем все остальное — высоко ценю твой труд. Но такие, как я, не прикасаются к таким, как ты, по другой причине. Это просто разница в возрасте. Вы маленькие. На всей вашей станции нет ни одного человека, который мог бы подойти мне в партнеры.

— Маленькие? — растерянно сказал секретарь, непроизвольно смерив посла взглядом. Обычный мужчина. Чуть выше самого секретаря. Виски седые, коротко обстриженные волосы — перец с солью. Подвижный, гибкий. Спокойный. Из всех, кого ему предписывалось обслуживать, послу бы он служил в постели, пожалуй, даже с радостью.

— Возраст, — повторил посол, — тебе тридцать два года. — Он поднял руку, погладил секретаря по щеке — тот не отдернулся, хотя не сдержал изумленного взгляда.

— Твой разрез глаз напоминает мужа моей третьей внучки, ну и их детей, конечно, — посол поднял вторую руку, — и прикоснуться к тебе именно так, как мне кажется верным, я вправе, — он взял лицо секретаря в ладони, наклонил и поцеловал в лоб, — удачи тебе, дитя.

Секретарь вздрогнул от флэшбэка, казалось, его лоб пощекотали белые усы дедушки — в тот, последний раз, когда он уезжал на отборочные экзамены в старшую школу.

— Ты умный и осторожный, у тебя получится, — сказал посол тихо и отпустил его.

Под тарелкой с пирогом лежал рецепт, написанный от руки на стандартном рабочем листе. Посол свернул его в трубочку, вложил в рукав, кивнул и повернулся к окну. В полуста метрах от окна плавно поворачивалась и тормозила гибкая структура, похожая на кальмара. Всего пара вдохов, и она присосалась к окну, залив его собой полностью.
— Стыковка безопасна, — произнес голос базы. Окно замерцало и выключилось.

— Прощай, Риоро, — сказал посол. Улыбнулся еще раз и ушел.

***

Мальчики Беры уже ходили и даже говорили, хотя старший предпочитал всем остальным слово «дай», а младший в его присутствии вообще помалкивал, когда посол проснулся в колыбели и понял, что вернулся домой. Тяготение, запах, отдаленные звуки. Он встал, принял душ, оделся, прислушиваясь к ощущениям тела.

— В этот раз я буду категорически сопротивляться твоему желанию отложить реювенализацию, — вслух сказала пустая на вид комната. Посол не вздрогнул, только поморщился.
— Если не поднимать аспект права на смерть, мы торгуемся только о времени, которое тебе суммарно придется потратить на процедуры. Оно растет с очень большими процентами, — продолжил голос.
— Почему не поднимать? — проворчал посол.
— Вероятные потери от твоего отсутствия пока что ещё измеряются в жизнях.
— У тебя было бешеное количество лет на то, чтобы подготовить мне замену. Кстати, возьми-ка вот это на анализ.

Посол отколол от одежды металлическую булавку, на которой висел черный оплавленный камешек неправильной формы. Протянул руку в сторону стены, та изогнулась, приняла вещицу и выровнялась.
— Мне предлагается оставлять здоровых людей жить без имплантов потому, что тебе стало скучно? — уточнил голос с характерными обертонами, означающими в устной человеческой коммуникации примерно «если мне вдруг покажется, что ты это сказал всерьез и осознанно, наши отношения сильно изменятся к худшему, но я все-таки предполагаю, что это не так». Или, если проще, то «да ты вообще ебанулся?»
Посол хмыкнул.
— А что, вероятность идиосинкразии настолько уменьшилась?
— Включая младенцев, которых еще обследуют, вас сейчас во мне восемьсот тридцать пять человек. Психологический профиль, который позволит хотя бы после обучения справляться с твоей работой, есть у четверых. Двое дети. Уррака заменяет тебя. Девлин — кстати, она передавала тебе привет — согласилась специализироваться, но ей еще лет семь учиться.
— Сколько ей? Лет сорок же? — уточнил посол, — ну, ты прав. Одну ее пока в такие места не пошлешь. Она и так полстажировки рыдала.
— Так что ты привез примечательного?
— Отчет за шестой месяц прошлого года, или полистай вкладку «метеоритные атаки»
— Метеоритная атака, которая никакая не метеоритная атака? Как мило.
— Итак, что не вошло в отчеты. Нечто вошло в систему на почти световых скоростях и поперек плоскости эклиптики, почему они и зевнули его, пока не стало поздно. Точнее, они его увидели, прикинули что эта штука проскочит мимо всего значимого и расслабились, но тут она начала тормозить.
— Про торможение тут очень интересные данные, ты видел?

— Никакой ошибки, торможение около 50 g. Оно заложило петлю по системе, еще оттормозилось об газовый гигант, вернулось к Неадиме, вильнуло, когда его попытались подбить, вошло в атмосферу и взорвалось в верхних слоях. Насобирали какое-то ужасающее количество мелких поплавленных осколков и — насколько мне удалось узнать — ничего больше, — посол ткнул пальцем в ту часть стены. куда уехал столик.
— Почему же они пишут «вероятно, астероид или мертвый корабль»?
— Ха. Посмотри, откуда оно прилетело по их расчетам.
— Если оно шло по световому пространству из ближайшего населенного региона в том квадрате, то ему лет шестьсот. Неадима открыта всего четыреста пятьдесят три метрических года назад.
— Вот и у них не сходится. Что ты можешь сказать об осколке?
— Фактически, это не осколок, а капля… Как тебе удалось ее утащить?
— Я несколько месяцев делал вид, что меня абсолютно не интересует этот «астероид», и начал строить из себя любителя горных пейзажей на другой стороне планеты, но тут мне повезло, и несколько контейнеров вот таких оплавышей подняли наверх и показали, в том числе, мне. Я восхитился формой, сказал, что умею делать броши и кольца, и действительно сделал несколько. Благо, форма у этих осколков действительно эстетичная. Радиация там, конечно, есть, но плевая. Так что?
— Если судить по сплаву, это варпоход. Из ранних. Ну, не самых, но лет сто пятьдесят-двести.
— Варпоход не стал бы развивать такое ускорение, в нем же люди.
— И нормальный варпоход гораздо тяжелее, чем-то, что тут описано, да и фигура у него характерная… Итак, каковы твои предположения?
— Я не знаю, что это, но убежден, что оно, во-первых, взорвалось не полностью; во-вторых, в ближайшие несколько лет мы о нем ничего не услышим; а в третьих, когда оно совершит всю запланированную подготовку и начнет действовать, хорошо бы быть поблизости и наблюдать.
— То есть, когда ты канючил и просился на покой, это был спектакль?
— Не совсем, — печально сказал посол, — но… Но теперь, я надеюсь, со временем там станет повеселее.

— Тогда иди уже в санаторий, мне нужно у тебя взять анализов гораздо больше, чем стандартный набор. Выдох мне твой, кстати, совершенно не нравится.

— Иду. Выдох ему не нравится. Знаешь, сколько они жгут ароматической древесины? Я их базу полгода уговаривал настроить под меня воздушную смесь, технически-то она может, но как любой бонза ко мне заходит, так мои настройки сносятся, и обратно сами не восстанавливаются.

— И как уговорил?

— Никак не уговорил, записал отдельным файлом состав и температуру и поручил секретарю озвучивать команду восстанавливать каждый раз после гостей именно из этого файла.

— Никогда не привыкну к их манере тратить человеческий ресурс, — посетовал голос, в то время как посол вышел из зоны прибытия и двинулся через просторную площадь к парку, за которым располагался хорошо ему знакомый центр неэкстренной медицины

Посол пожал плечами. Помахал рукой, увидев в отдалении знакомое лицо. Ему помахали в ответ.
— Я пока всем говорю, что ты доступен для приглашений после лечения, хорошо? — на площади стало заметно, что звук не происходил из какого-то предмета, а возникал прямо рядом с неторопливо идущим человеком.

— Конечно.

— Девятнадцать новых рецептов, ого! — тем временем продолжал голос.

— Ах да, чуть не забыл! Посол вытащил из рукава свернутую и уже несколько измятую бумажную трубочку, огляделся, подошел к одному из небольших столиков на краю площади, расправил лист.

— А обратную сторону?

— А что там для тебе интересное?

— Отпечатки пальцев, конечно. Потом обсудим. Как интересно. Рибес рубрум, значит, у них там все-таки прижился? Почему его так редко используют тогда?
— Не везде прижился, это во-первых, и здорово мутировал по свойствам, сахаров стало еще меньше. Собственно, почему я именно этот рецепт и привез, десерты у них невыносимо сладкие, а этот должен символизировать, что радость такая, не полная, ну вот и…

— Что, вкусно?

— Очень вкусно. Насчет пряностей не знаю, ну ты поди сам все изучишь… Когда соберешь с меня анализы.

— Ты эту выпечку в себе привез? — изумился голос, — так и рецепт не нужен!

Посол хмыкнул и покачал головой.

— Как я соскучился по твоему чувству юмора, — сказал он, поднял руку, прикрыл ею глаза и посмотрел вверх, туда, где сквозь фильтры и зеркала в жилое пространство лился свет, — то, что люди исковерканы, внушает и гнев, и жалость, но они остаются людьми. То, что интеллект их базы — вещь… Это невыносимо.

***

Маэз и Синко росли, как и положено близнецам, чрезвычайно похожими, но с разным характером. Родители заботливо, а иногда и настойчиво, поощряли мальчиков поддерживать похожесть. Маэза принуждали учить наизусть исторические стихотворения и умножать в уме, а от Синко требовалось ежеутренне бегать кругов по двадцать вокруг дома и обязательно есть что-то с мясом на завтрак. Маэз хмуро косил в его тарелку.
Дома не забалуешь — и мать, и отец и даже старшая из сестер были внимательны. А в четырехлетней школе для мальчиков, куда их сначала водила за руки средняя сестра, а потом они бегали сами, обмануть учителей было проще некуда. Маэз с удовольствием бегал кросс дважды — тем более, что иначе он начинал скучать и непременно задирался с кем-нибудь из одноклассников, и к тому времени, когда хромающий Синко возвращался с третьего круга, у Маэза непременно уже были внесены в базу порицания. А так — второй кросс Маэз бежал, конечно, помедленнее, Синко — в роли уже сдавшего норматив — позволялось спокойно сидеть где-нибудь в углу с учебным планшетом и гонять головоломки, всех ситуация устраивала. Конечно, в основном братья учились на равных, сидишь кружком вокруг учителя — хочешь не хочешь, а слушаешь, опять же задания в планшетах все равно индивидуальные — это дома можно просить друг у друга подсказки, а в классе-то никак. Да Маэз кое в чем и кроме подтягиваний разбирался лучше брата — ему хорошо давались даты сражений и побед, а также рождений великих героев. Но вот с тем, чтобы рассказать, чем именно велик тот или иной герой, у Маэза вечно был затык. Ну, сказано же, что герой, чего вам еще-то?

В тот день им предложили свободно себя занять: к учителю приехал гость. Школьники знали, что их накажут, только если покинуть школьный двор, а любые развлечения внутри двора — ну, понятно, без кровопролития — допустимы. Еще не стоило слишком уж сильно орать под окном учительского кабинета, ну а в остальном — свобода! Двор был огромен — места всем хватало. Внутри старого-престарого камнепластного забора стояла и сама школа, крепкое здание в четыре окна с каждой стороны; старый, заброшенный спортзал, внутри которого удачно выросли пять персиковых деревьев и здоровенное авокадо; длинный каменный сарай, где жена учителя держала небольшую швейную мастерскую; пустая каменная площадка, по которой было так хорошо бегать, когда сын учителя не выводил их учиться шагистике. Еще, строго говоря, было и трехэтажное здание Сельскохозяйственного Банка. То есть оно бы находилось на территории школы, если бы ее забор шел ровным прямоугольником, но забор огибал банк, и был в той стороне выше двух человеческих ростов. А все окна в здании банка были со стороны школьного забора залиты камнепластом, чтобы ни у кого не возникло мысли ни пялиться в банк с забора, ни уж тем более попытаться в него залезть, даже если бы кто-то решил наплевать на камеры, которыми крыша банка была утыкана по кругу. Зато из-за поворотов забора вдоль него во дворе было полно прекрасных закоулков, заросших высокими кустами мерженики. А вдоль прямого забора напротив росла череда толстенных дуплистых платанов, с которых раз в год обязательно кто-нибудь грохался. Но никогда это не были ни Маэз, ни Синко. Маэз однажды на спор пробрался там, наверху, с платана на платан по ветвям весь путь от первого платана до самого дальнего, и спрыгнул на забор, и вернулся по нему, то есть не коснулся ногой земли ни на пути туда, ни на пути отсюда.

Синко просто туда не лазал.

Так вот, в тот день почти все ребята разделились на две группы и устроили войнушку. Маэзу, второкласснику, не было никаких шансов возглавить одну из фракций, хотя он и постоянно, вслух, мечтал об этом. Но, все ж таки, один из лидеров, когда по одному выкликали мальчишек из общей кучи к себе в команду, позвал Маэза к себе в самом начале, после здоровенного третьеклассника Гушо и ловкого, умного Сади. Синко бы позвали тоже не в числе последних — он искусно прятался и чрезвычайно хорош был в том, чтобы протерпеть в какой-нибудь неожиданной засаде, типа под ржавым тазом посреди открытой площадки, до самого удачного момента и заляпать из пистолета краской всю спину вражескому лидеру, стоящему в плотном круге своих защитников. Может быть, его даже и позвали, но тот, кто вовремя улизнул и забрался на крышу сарая, в тень от большого платана, и улегся на спину, может совершенно игнорировать любой шум снизу, а главное совершенно невидим снизу из-за маркиз, натянутых между сараем и школой. То есть сверху — с крыши школы, с любого платана или тем более с крыши банка — или из окон банка, если бы кто-то из одетых в голубые камисы сотрудников дал себе труд проковырять дырочку — его бы было видно, но команды делились на площадке.
Синко не один знал это место. Иногда валяться и смотреть вверх приходил вместе с ним один из четвероклассников, угрюмый и необщительный, но способный иногда молча поделиться горстью изюма, особенно если ты ему не мешаешь. Порой сюда прятался поплакать один из малышей. Ни Синко, ни второй его не утешали, но и не беспокоили, а главное — никогда ни с кем не обсуждали увиденное. За что плакса был им обоим, конечно, очень благодарен. В этот раз четвероклассника не было в школе, мало ли по каким делам почти взрослый парень может остаться дома, а первоклассник топтался вместе со всеми на площадке, отчаянно надеясь, что его выберут не последним.
Так что Синко просто лежал в тенечке, сняв форменную курточку и положив ее на крышу изнанкой вниз, шевелил пальцами ног и разглядывал, как дышит и раздувается листва платанов на несильном ветру. Если долго смотреть, то кажется, что и сам вот-вот полетишь. Или можно представлять себя героем, сражающимся в космосе с флотом Нелюдей за милую родину, но, вообще-то, Синко считал, что это не очень прикольная мечта. потому что по сюжету почему-то всегда получалось, что герою надо погибнуть, а погибать в мечтах Синко не нравилось. Нет, в жизни все когда-нибудь да умрут, это понятно, но мечты это же такая бесплатная штука, и какой смысл мечтать об одной конфете, когда точно так же ты можешь мечтать о конфетном дожде, который однажды прольется на его город, ну например просыплется с Верхнего города, чего им стоит, и ты такой утром просыпаешься, а в белой уличной пли то там то сям валяются розовые, алые, оранжевые, прозрачные изнутри леденцы… Впрочем, нет, лучше их все-таки в фантиках бросать, ну, только в прозрачных, без этих дурацких надписей про вред зубам и непременное полоскание рта прохладной водой…
У Синко была целая куча любимых мечт, с того, собственно, момента, как он сообразил, что ограничивать себя в мечтах, ну и тем более погибать в них совершенно необязательно. Например, он хотел побывать в Верхнем городе, особенно когда туда собираются делегации чужих систем — поглядеть на людей, всю жизнь проводящих в космосе, вдали от планет; на варперов, которые ныряют на изнанку мира, и конечно, на людей из пространств, захваченных скайнетами. Ну. Раз все равно мечтать, то Синко решил, что лучше мечтать о том, чтобы быть при этом невидимым и неслышимым, потому что ну как-то это тревожно таких людей разглядывать, когда они могут разглядывать тебя, кто их знает, может у них из глаз смотрят сами скайнеты.
И кстати, кто сказал, что в мечтах нельзя и побывать в самом пространстве скайнетов — невидимым, конечно. Посмотреть, какое оно вообще там, раздобыть великое знание о том, как их уязвить, и вернуться домой.
Мысль о том, что дальше делать с этим знанием, заставила Синко тревожно поерзать, но тут же он успокоил себя элегантным финтом. Он конечно же расскажет тайну Маэзу! А брат станет героем, весь Верхний город поклонится ему, и все системы людей присоединятся к его войску, и Маэз, конечно, оставит от скайнетов мокрое место, а Синко будет всегда любимым братом героя, вдалеке от почета и славы, в покое и без бедности. И сначала, конечно, он купит маме хорошую новую плиту…

Тут послышалось шуршание, и за пологим скатом крыши показалась голова плаксы.
— Синко, тебя там все обыскались! Даже домой послали, думают, ты ушел! Инспектор тебя вызывает!
Пока Синко торопливо натягивал курточку и застегивал сандалии, плакса торопливо выложил ему, что инспектор вызывал по одному сначала троих четвероклассников, потом одного третьеклассника, потом Маэза, и всех расспрашивал о разном и всех отпустил без головомойки, а вот Синко уже ищут минут десять, и инспектор ругается. Тут первоклассник догадался подвинуться с критического места там, где можно было слезть с крыши, не спрыгивая сразу вниз, Синко улыбнулся ему и дунул в учительскую.

— Где ты был? — сердито спросил учитель.

— Во дворе играл, — с самым невинным видом ответил Синко и стал разглядывать инспектора. Инспектор сидел за учительским столом и что-то писал.

— Где во дворе? — коротко спросил он. Синко замялся.

— В твоем личном секретном месте, о котором даже твой брат не знает?

Синко удивленно кивнул.

— Расскажи биографию Лиона Диаса.

Синко радостно набрал в грудь воздуха и затараторил, искусно огибая лакуны в памяти:

— Лион Диас был рожден в семье первопоселенцев Ниадимы, приобрел образование инженера-наладчика горнодобывающих систем на базе Секунда, провел на своем месте работы две реформы протокола, был избран представителем промышленной линии и возглавил движение за реорганизацию территориального расселения Ниадимы, основанного изначально на привязке к узлам горнодобывающих предприятий и не учитывавшего экологических потребностей населения, однако корпорации, заинтересованные…

— Стоп, — сказал инспектор. — в каком году он родился?

Синко засопел, но сообразил:

— Через пять лет после второй волны переселения, то есть в эээ…

— Стоп, — снова сказал инспектор, — семнадцать умножить на девяносто шесть.

Синко засопел, закатил глаза в потолок, но справился.

— Корень из шестнадцати.

— Четыре.

— Он же второклассник, — запротестовал учитель, — они не проходили же еще степени и корни!

— А Лиона Диаса проходили, что ли? Он по программе в третьем.

— Так в одном же помещении сидят, уши поди развесил, вот и узнал.

— А у первого в ушах затычки, да?

— Между прочим, — с достоинством ответил учитель, — Маэз как раз все даты назвал точно.

— То-то и оно, то-то и оно, — пробормотал инспектор, — так, юноша, снимайте куртку и отжимайтесь. Здесь, считая вслух. Сколько сможете.

Синко смог не много. Учитель фыркнул, инспектор опять записал что-то к себе в книжечку. Пришлось продемонстрировать еще гибкость и координацию движений, после чего озадаченного Синко отпустили. Маэз даже дома отказался рассказывать, как его тестировали, и заметно просветлел, только когда Синко признался, что отжался всего пять раз.

Через пару месяцев к ним домой явился установщик оборудования и полностью разорил комнату мальчиков, прикрепив к стене большой экран, а на пол — здоровенный интерактивный коврик на два места. Учебные планшеты братьям заменили на более тяжелые модели с большими экранами. Все, что в комнате удалось оставить из прежнего — это одежный шкаф, спать теперь мальчикам приходилось на чердаке. Мама, конечно, считала, что это позор и не слезла с дочерей, пока те не выдраили до блеска каждый угол чердака, но ни Маэз ни Синко на самом деле не огорчались. В чердачное окошко они сами вставили раму с хорошей сеткой от мух, ленту энергопитания пробросить наверх помог, в основном советами, отец, и чем плохо — теперь у них на двоих была не одна, а две комнаты, раздолье.

Единственно, что тяготило Маэза, но не Синко - это строгий запрет лазать на деревья и стены и тем более прыгать с крыш. Им обоим тщательно заполировали в частном медицинском центре все небольшие детские шрамики, и отец регулярно напоминал Маэзу, что получить новые различия с братом ему было бы совсем нежелательно.
В школу они больше не ходили. Экран учил их синхронно дышать и танцевать, принимать странные позы и замирать в них, запоминать и пересказывать содержание картинок, которые показывали им по две-три секунды и пересказывать содержание невнятных диалогов неизвестно кого с неизвестно кем. Синко совершенно провалился в том, чтобы отвечать на вопросы типа «кто победил в этом споре?» и «кто здесь начальник, а кто подчиненный», но вырвался вперед, когда экран задавал вопросы типа «а о чем говорилось в передаче, которая шла за спиной у собеседников» и «какая птица кричала за окном во время разговора». Вскоре выяснилось, что за именно эти задания изрядную часть баллов экран начисляет обоим сразу, невзирая на то, кто именно приметил кота среди множества сов или запомнил полностью фразу на незнакомом языке. Синко с осторожным изумлением обнаружил, что в результате этих заданий начал пользоваться некоторым, хотя небрежным, но все же уважением Маэза.

Кроме все увеличивавшихся промежутков типа «Стоять расставив ноги, руки за спиной, дыша ровно и в такт», учеба братьям нравилась. Система назначила ребятам какие-то биодобавки, теперь у матери на полочке стояли две большие одинаковые банки, одна с надписью «Маэз», другая «Синко». Маэз от таблеток стал раздражительнее, даже отцу пару раз на него пришлось прикрикнуть, а уж сестер он заездил до того, что девочки от него начали прятаться. У Синко начали болеть ноги по ночам, ровно посередине между коленом и щиколоткой, мама поставила на чердаке бутылочку со спиртом и велела растирать. Экран задавал братьям меняться ролями, ходить, как брат, сидеть, как брат, обращаться к другим мальчишкам, а потом к родным так, чтобы приняли за второго. Синко подрался с парнем постарше с соседней улицы, за что Маэза оставили на три дня без десерта, но экран накинул им за это целую кучу баллов, да и десертом они поделились. Маэз попросил младшую сестру научить его шить и сам заштопал дырку на колене, и его раскусила только мама, которая точно знала, что синковы штаны рвутся всегда с внешней стороны бедра, а дыра на колене — штаны Маэза. Сестры страшно обиделись и добрую неделю с братьями вообще не разговаривали.