Каменная стена

Мой друг, я не могу тебя забыть!

Господь соединил хребты и воды,

Пустынь и льдов различные природы,

Вершины гор соединил с восходом

И нас с тобой, мой друг, соединил.

(с) Юрий Визбор

В квартиру сквозь стекла вползала снежная серая хмарь: в начале декабря зимой в воздухе и не пахло. Вечер наступил так быстро, что светлого дня будто и не было вовсе: в тридцати оттенках синего и лилового зажглись тусклые желтые глаза фонарей, и город сразу же стал ночным, холодным, неприветливым. Отопление работало слабо, и прохладные батареи отнюдь не прибавляли тепла, а свет от люстры, ложащийся вдоль комнаты мягким желтым пятном, уже не казался таким уютным, как раньше. Пройдясь от книжных полок до стола, мужчина в измятой зеленой футболке резко задернул шторы, последнюю рванул так, что рулон выскочил из зажима и обрушился на подоконник, повалив унылую фиалку в горшке и перепутав бумаги.

– Да… чтоб тебя, – расправив рулон, мужчина вернул штору в зажим и после недолгой борьбы с заевшим механизмом опустил и ее.

От задернутых штор легче не стало, и не становилось уже так долго, что казалось – больше никогда не будет легко, и проще лечь, закрыть глаза и больше не открывать, чтобы не бороться каждый раз с самим собой, не наступать на горло собственному горю, чтобы жить дальше. А стоит ли оно того – жить, если думаешь, что больше незачем?

На столе глухо шумел и ворчал чайник, сиротливо стоял нарезанный хлеб. Они обе любили поджаренные тосты с сыром, а он, наоборот, вообще хлеб не ел. Но все равно брал его по привычке.

По привычке насвистывал песни Визбора по утрам и обрывал собственный мотив на тонких, пронзительных нотах. По привычке брился, потому что она не любила, когда он целовал ее с колючей щетиной – а потом вспоминал и назло себе зарастал такой бородой, что леший бы умер от зависти. По привычке покупал яблочный сок, но не пил его, если вспоминал о том, что надо поесть – рука тянулась к трем приборам. А потом вилки с жалобным звоном падали обратно в шкаф, и память неизбежной болью колола в сердце.

Единственная привычка, которая стала новой – тридцать капель корвалола на стакан воды и сладковато-горький, пронзительный запах лекарства.

Закрыв шторы, он вернулся было к оставленной книге, но внезапно ожил телефон, брошенный на краю стола экраном вниз. Звонок в пустой квартире показался таким чужеродным и резким, что он вздрогнул и снова ругнулся, досадуя на себя за лишние нервы. Нервы стали совсем ни к черту, а помнится, когда-то были железными. Стальные тросы в шахте тоже имеют свойство истираться, если кабину слишком сильно нагрузить. Так она и сорваться может.

– Да, – он схватил трубку и стиснул ее всей ладонью, поморщившись от чужих громких звуков. На той стороне послышался робкий шорох, а потом женский голос, молодой и немного растерянный:

– Георгий Петрович?

– Да, – повторил он сердито, торопясь закончить абсолютно не нужный сейчас разговор.

Однако звонившая девушка бросать трубку не собиралась.

– Меня зовут Полина, я учитель физкультуры из двадцать девятой гимназии, руковожу школьным турклубом…

– Допустим. Давайте сразу к делу.

– Я не займу у вас много времени…

– Вы уже его занимаете.

– Ладно, в общем, к делу, – он подумал, что если бы эта неизвестная девушка стояла напротив, она бы непременно тряхнула головой и заправила за ухо непослушную прядь. – Мне в руководстве сказали, что школе нужны справки от турклуба, то есть, официально пройденные и подтвержденные походы с определенной категорией сложности. Я, конечно, прошла курсы на инструктора-проводника, но в реальные горы детей повести не могу. Ну, понимаете, не решаюсь, и все. Боюсь.

– Если боитесь, так зачем беретесь за дело? – хмыкнул Бойков.

– Потому что некому, кроме меня, – терпение Полины было ангельским. – Коллектив у нас не очень молодой, учителя постарше вообще в туризме ничего не понимают, а я вот вроде как за спорт отвечаю. Мне дали ваш номер в турклубе “Вертикаль” и сказали, что вы и Константин Денисович Маликов – самые лучшие и опытные инструктора… Но Константин Денисович не может, у него запланирован какой-то свой маршрут. На вас вся надежда.

Льстит, досадно подумал Бойков и задумчиво подмел ладонью землю с подоконника, но раненому цветку это не помогло: он грустно свесил головку.

– Вы хотите, чтобы я ваших школьников сводил в поход? Извините, я больше не вожу группы.

– Да? – Полина удивилась и, судя по голосу, искренне расстроилась. – А почему?

Бойков сжал телефон так, что побелели пальцы и тот едва не выскользнул из руки. Провел ладонью по лицу, прислонился лбом к холодному стеклу сквозь тонкую занавеску:

– Просто не вожу, и все. По личным причинам.

– Может быть, в качестве исключения? У нас турклуб маленький, некоммерческий, только на мне и держится. Детки все хорошие, увлеченные, – затараторила девушка, и он поморщился, отодвинув трубку от уха. Звонкий голос пробивался сквозь пелену черного тумана и нарушал привычные границы мрака, как яркий свет ранним утром в темной комнате: вроде и мучительно больно, а вроде никуда от него не денешься, надо вставать.

Георгий Петрович долго слушал эту неизвестную девушку. Она говорила много и быстро, но на удивление вскоре ее голос перестал раздражать, и сквозь общее недовольство от звонка, отвлекшего его так некстати, он вдруг поймал себя на том, что задумчиво кивает, рисуя пальцем по занавеске невидимые линии. Пока Полина говорила, он пригладил растрепанные волосы, мельком посмотрел в зеркало, разглядел свою измятую футболку, давно небритую щетину и нахмурился. Если бы Полине пришлось обратиться к нему лично – наверняка она бы даже не подошла.

– Вы подумаете? – с такой надеждой спросила молодая учительница, что Бойкову сделалось стыдно.

– Не обещаю, – серьезно ответил он. – Ничего не обещаю, но подумаю.

– Если у вас остались вопросы, можем завтра встретиться и все обсудить, – оттараторила Полина фразу, наверняка вежливо заготовленную заранее, и замолчала. В трубке воцарилась долгожданная, но неловкая тишина, и Георгий Петрович совершенно неожиданно для себя вдруг сказал:

– У меня работа заканчивается в шесть. Могу подойти в школу. Заодно турклуб посмотрю.

– Правда? – обрадовалась Полина. Бойков закатил глаза: еще немного, и она бы захлопала в ладоши. – Запишете адрес?

Адрес школы он записал. Насчет работы, конечно, сказал не совсем правду: последнее время он все чаще стал лениться, закрываться, избегать общения с коллегами и случайными знакомыми, поэтому брал работу домой и появлялся в офисе, только если звали на совещание или планерку. Так было меньше вопросов. А меньше вопросов – меньше ответов, лишних пересуд, лишней боли.

Бойков не привык говорить о чувствах. Чувства – это такая штука, которую не выразить словами, поэтому он и не старался. Когда становилось очень больно, ему казалось, что у него больше вообще нет никаких чувств, и тогда становилось легче: как говорится, не переживай – переживешь.

Однако, проснувшись утром и с несколько минут бездумно поглядев в потолок, он прибрал беспорядочно разбросанные вещи и, на удивление вспомнив о завтраке, пожарил себе яичницу. Без хлеба. Долго возился с утюгом и обжег палец, прежде чем смог погладить приличный свитер, свой любимый, из мягкой серой шерсти, а потом – уже опаздывал и на выглаженные брюки махнул рукой.

Как оказалось – не махнул на него рукой начальник, тоже давний товарищ, знакомый еще с институтских времен, только так и не сходивший с ним ни разу в настоящий горный поход. На посту охраны Виктор Федоров, как обычно, одетый с иголочки, гладко выбритый и сопровождаемый запахом дорогого одеколона, кивнул ему с нарочитой улыбкой:

– А, Юра, явился! Зайди ко мне.

В кабинете начальника, светлом и серьезном, Бойков чувствовал себя неуютно. Пытаясь как можно больше сидеть дома, он закрывался не только от назойливых коллег, но и от офиса, где все подчинялось строгим правилам – они его смущали и сковывали. И поэтому, оказавшись напротив стола начальника, Бойков без предисловий отрезал:

– Вить, если по делу – говори. Мне работать надо, я и так пропустил много.

– Ничего, нагонишь, – откинулся в кресле Федоров. – Юра, я хочу попросить тебя об одном одолжении. Вернись с небес на землю, пожалуйста, – добавил он мягко, но строго, когда Бойков непонимающе нахмурился. – Уже почти полгода прошло, а ты все еще там. Я понимаю, как тебе тяжело и больно. Мы все понимаем. Но им ты уже никак не поможешь, а себя – потеряешь. Сопьешься еще, мало ли?

– Сам знаешь, ни капли. Нельзя, – тихо ответил Бойков, отведя взгляд.

– Теперь. А тогда две недели пил, две недели, Юра! От тебя вообще никто не ожидал! Это нормальная реакция, но ведь так можно и не выдержать!

– Вить, не начинай, – Бойков поморщился и, скрестив руки на груди, отвернулся к окну. – Я ж не алкоголик какой. Я и до этого-то не пил. Врачи сказали, хочешь жить – завязывай совсем. Правда, не знаю, хочу ли я жить теперь. Все на автомате.

– Завязывай заниматься ерундой, Юра! – хлопнул ладонью по столу Виктор Иванович, так что подпрыгнула стопа отчетов и обиженно звякнула потревоженная чайная ложечка. – Что бы ни случилось, жизнь продолжается! И работа продолжается, а у нас отчеты висят твои, между прочим. Мы не можем отправить экспедицию в Тункинские гольцы, пока не получим твой технический отчет. Иначе будет “пойди туда, не знаю куда – принеси то, не знаю что”. У нас так не должно быть. А ты ответственный за все маршруты и описания. Зря, что ли, всю Россию пешком обошел?

– Так уж и всю.

– Весь Кавказ, Алтай, Саяны, Дальний Восток, сибирскую тайгу, Южный Урал, Хибины! Проще скажи, где ты еще не был. А отчеты все-таки предоставь.

– Напишу, – вздохнул Бойков.

– Давай так договоримся, – Федоров доверительно придвинул стул и наклонился поближе. – Надо отпуск – бери отпуск. Хочешь в поход – дуй в свои горы хоть на месяц. Но давай уже, собирайся с силами, приходи в себя. И до конца этой недели кровь из носа сдай отчет по Тункам и долине Геналдона. Две экспедиции ждут. А время – деньги.

– Ладно. Понял, – он наконец отошел от окна и одернул свитер.

С этими словами, не прощаясь, Георгий Петрович вышел из кабинета начальника, и Виктор Иванович устало откинулся в кресле, вытер рукавом заблестевшую от напряжения лысину. Раз уж товарищ обещал сделать, то, скорее всего, не откажется. Виктор знал эту маленькую слабость старого друга – подводить кого-то честному и ответственному Георгию было невозможно. И несмотря на то, что сейчас его собственная жизнь летела кувырком, обещал – значит, все сделает.