Каменное сердце

Город искусств и Мастер

Бой курантов размашисто катился над собором Санта-Мария-дель-Фьоре, растекаясь по узким улочкам Флоренции. Его победные интонации возвещали расставание с Поздним Средневековьем и переход в долгожданное Чинквеченто. В довершение ко всему в городе искусств и ремёсел окончательно утвердились Новое Время, Гуманизм и Высокое Возрождение.

Это же сколько эпох! И все они одновременно! Сколько вех! Рубежей! Не сразу все упомнишь! И это могло бы стать событием для жителей знаменитого города, если бы они только знали, что означают эти понятия.

Но они не знали. И не могли знать. Таких понятий пока не существовало. Просвещённые потомки придумают их ещё через три столетия.

Пока же флорентийцы, как впрочем и все остальные европейцы, попросту не утруждали себя по поводу периодизаций и классификаций. Хотя не будем отрицать очевидного. Особо чувствительные личности встречаются во все времена, и в эти тоже. Они явственно ощущали незримое наступление чего-то особенного, совершенно нового и возвышенного, пусть даже пока не получившего своего названия. Их тревожные поиски постепенно приводили к выводам: ориентиром должен стать человек каков он есть, вместе со всеми своими чувствами. И при этом можно не особо считаться с сословными, местническими, национальными и – боже мой – церковными устоями. Праправнуки, окончательно одержимые на почве классификаций, назовут таких оригиналов гуманистами, людьми во всех смыслах передовыми, и всячески их за это превознося. Касаемо остальных обывателей, не вкусивших ещё от яблока гуманизма, то им оставалось как-то жить по собственным представлениям о божественном и человеческом, считая, наверное, что этого достаточно. Может, по таковой причине у них получалось так, как получалось.

Все те, кого позже назовут Титанами Высокого Возрождения, запросто прогуливались по улицам, неотличимые от других прохожих, и не вызывая интереса окружающих. Так было. А ещё творения больших мастеров продавались за деньги. Большие и не очень. Лишь много позже выяснялось, что это шедевры, которым нет цены.

Определённо, в своём большинстве европейцы, включая сюда и жителей Флоренции, плохо представляли, в какое замечательное время они живут.

Нередко среди гуманистов обнаруживались синьоры весьма состоятельные, могущественные и благородные, и к тому же тонко чувствующие красоту, – порой все эти качества соединялись в одном человеке. Они почитали за долг и честь приумножить великолепие родного города, не щадя собственного кошелька.

Что это означало? К примеру, в город мог прийти форменный чужак, провинциал без связей и денег. И через некоторое время он становился знаменитым и богатым. Причём всё это исключительно благодаря собственному таланту, упорству и удачному расположению звёзд.

Город принимал всех. Это только приумножало его славу и богатство.

Среди всего этого великолепия был и тот, кого город пока не замечал. Звали его Энрико. Был он молод и полон сил, этот служитель Аполлона. И он тоже прибыл из своего захолустья завоёвывать необыкновенный город. Дыхание эпохи обожгло и его мозг. Можно ли было причислить Энрико к славному племени гуманистов? Похоже, что да. По воспитанию и образованию он находился не ниже прочих. Лёгкостью характера он запросто приобретал симпатии окружающих. Свободно поддерживал диалог с самыми образованными собеседниками. Его знание народных диалектов и классическая латынь были безукоризненны. Эрудиция позволяла при случае мастерски подкреплять свои доводы цитатами из трудов самых авторитетных мыслителей, начиная с античности.

И его тоже обучали творчеству большие мастера. Иные из них, оценивая успехи своего ученика, предрекали ему большое будущее, чем изрядно подогрели амбиции юного дарования. А уж его энергия так и фонтанировала по всем известным жанрам и направлениям.

Дни и ночи проводил Энрико в своей более чем скромной мастерской, служившей ему и домом. Мазки ложились на холст. Цвет и композиция собирались в образы прошлого и современности. Из кусков мрамора бойкий резец извлекал лики и фигуры. Свою карьеру он делал, как знал и умел, со своих более удачливых современников. Пробуя, он искал и, кажется, находил свой собственный неповторимый стиль.

Он мечтал... Кто не мечтатель в его возрасте? В его положении? Он был не один такой. Их хватало в городе – амбициозных дарований. Пришлых и местных. Искусных и не очень. Но все были готовы положить на алтарь великой цели свои сердца и свои молодые жизни.

Смотри, человек, что ты видишь? Это только лишь холодный металл. Лишь тусклые глыбы мрамора. Пустой холст. Но это только пока… Достаточно прикосновения умелых рук… И вот уже из мёртвой материи рвётся наружу живая мысль. И вот уже является образ. От созерцания чуда перехватывает дыхание.

Но у чудес тоже есть свои потребители, шкала и прейскурант. Потому плоды своего вдохновения мастера великого города выносили на еженедельные выставки.

Меценаты и покупатели деловито дефилировали по залам, придирчиво рассматривали новые работы. Обсуждали, спорили об их достоинствах, оценивали в полновесных золотых флоринах.

Наш герой тоже был там. Следил со стороны, волнуясь... Его работы никто не покупал. Богатые горожане не делали ему заказов. Лишь щедрость и благородство меценатов, до поры до времени оказывавших скромную поддержку даже явным неудачникам, не позволяли ему умереть с голода. По этой причине наш Энрико довольствовался самыми непритязательной едой и питьём, ютился в стеснённых условиях, окончательно растеряв друзей. Тёмными вечерами лишь отчаяние становилось его повседневным спутником.

Но не скудная пища и жёсткая постель угнетали художника. И даже не безразличие окружающих. Убивало его ощущение собственной бездарности.

...А кругом кипела жизнь, устанавливала всему свой ритм, место и время.

В дружную весну 1505 года расцвело небо магнолиями и олеандрами, и расцвела земля тюльпанами, нарциссами, орхидеями, азалиями, камелиями и рододендронами.

Неувядаемый цветок ириса навеки впечатался в герб Флоренции.

В те апрельские дни безутешная Флоренция, только что похоронившая Филиппино Липпи, внезапно осознала, что обрела Рафаэля Санти. Похоже, высшие силы решительно настроились возмещать потери. Что подтверждал и «Давид» Микеланджело, недавно установленный у стен палаццо Веккьо и продолжающий попирать ханжество невежд.

Город казался изобильным талантами. С избытком, если такое слово уместно.

Первым пример показал Леонардо да Винчи, неожиданно потерявший интерес к краскам. В нём опять проснулась страсть к механизмам. Отложив почти завершённую «Мону Лизу», принялся за наброски птиц, пытаясь разгадать тайну полёта. Не скрывая, упоминал о своих планах перебраться в Милан, чтобы соорудить там «нечто потрясающее». Хотя мало кто верил, что из этого выйдет какой-нибудь толк, памятуя о его прошлых проектах.

Ходили слухи, что уехать собираются и другие заметные мастера. И это не обескураживало город. Уезжают? Пусть. Потом вернутся. А если нет? Уже подрастает им замена… Никакой трагедии... Наверное, так и надо. Дети всегда покидают семью.

Среди общего самодовольства мало кто замечал где-то затерявшегося старого Сандро Боттичелли.

Уловив момент, герцогства и королевства полуострова алчно выцеливали молодые и зрелые флорентийские таланты в собственных интересах. Возбудился Рим. Стало ясно, что и Святой Престол своего не упустит. Торопились успеть, тревожили предчувствия.

И недаром.

Уже издали потянуло гарью, сверкали острия пик и латных доспехов, разворачивались знамёна могущественных государей Севера, Запада, Востока и Юга. Не замечать этого могли лишь люди маленькие и недальновидные. Синьоры Флоренции, – те, которых это касается! – Отчего вы упорно ищете мораль там, где её нет? Вы совершенно не понимаете, что для обладающих властью дорога блеска и величия стоит тысяч правд!

Но пока ещё жизнь шла своим чередом. Поутру обычные граждане привычно торопились по своим рабочим местам, – на строительные площадки, в мастерские, лавки и магазинчики, конторы.

Необременённому заботой о хлебе насущном высшему обществу – свои забавы: турниры, состязания, охоты, – в этом заключался их щедрый вклад в великолепие города. Вечерами самых уважаемых сеньоров принимали роскошные палаццо и виллы. Там звучала музыка, кружили пары, маскарады дарили долгожданный обман, устраивались изысканные пиры.

Народ попроще гулял прямо на площадях, но тоже с угощениями, музыкой и танцами.

Город встречал и провожал каждый новый день, не жалея о прожитом.

А что же наши гуманисты? А они находились повсюду. Среди всех сословий. Какие вопросы их волновали? А любые. Но чаще всего окунались в глубины философии.

Естественно, для синьоров философов, избравших местом жительства и дискуссий Флоренцию, представлялось само собой разумеющимся обратиться к Красоте как философскому понятию.

В итоге в городе воздух местами оказывался настолько пропитан учёностью и гениальностью, что у случайно забредшего туда обычного человека вскоре начинались приступы амбидекстрии и прокрастинации.

И напрасно тогда пресыщенный всеми этими явлениями прохожий устремлял свои стопы прочь. За углом очередного палаццо, на безлюдных, казалось бы, улицах, в тенистых парках он натыкался ещё на одного гуманиста, а то и двух. И хорошо, если оба оказывались благожелательно расположены друг к другу и окружающим.

Свой мир идей гуманисты готовы были отстаивать не только в утонченной интеллектуальной дискуссии… к очень большому сожалению. Случалось и что похуже. Нередко промеж ними вспыхивали нешуточные конфликты. Стороны могли решительно не сойтись во взглядах. Например, о месте и значимости светской и церковной власти, целесообразности конкретных политических союзов и ориентации на того или иного политического деятеля.

Порой вопросы касались чести и благосклонности прекрасной флорентийки. Независимо от повода, инструментом разрешения споров могла стать боевая рапира. И тогда во Флоренции на одного гуманиста становилось меньше. Впрочем, поединки, ранения и смерти не становились грандиозной трагедией для жителей города, уже попривыкших к таким оказиям.

Людям других эпох и стран бывает сложно понять игры со смертью. Но не будем брюзгами на чужом пиру. Да, мы все всё понимаем... Печально, конечно. Однако... Люди, не будьте ханжами. Не забывайте, из каких трагедий растут ноги всех великих драматических произведений.

Так жила Флоренция, богатая и прекрасная, мудрая и жестокая. Средоточие великих дел, идей, страстей и интриг… И драм, конечно... И всё это вместе составляло общую картину… Нравится это кому-то или нет. Найдём в себе силы признаться, в городе добродетелей и греха праздник жизни перевешивал горести. А мир… он многообразен. Всё в нём движется, всё меняется, как многим казалось – к лучшему. Кто усомнится, что за прекрасным настоящим придёт ещё более великое и прекрасное будущее? Людям так свойственно надеяться на хорошее...

Посреди всего этого триумфа мысли и духа лишь один мелкий государственный служащий не разделял всеобщего энтузиазма. Звали его Никколо, и он недолюбливал гуманистов.

Продолжение – завтра

Пишите в комментариях сможете ли вы предсказать как сложится судьба Мастера Энрико.

А финал истории точно всех вас удивит