Камень желаний

Лес, погруженный в вечерние сумерки, дышал сырой, почти осязаемой прохладой. Аглая, согнувшись под тяжестью не столько вязанки сухих ветвей, сколько собственных мыслей, двигалась по узкой, едва заметной тропе. И тут взгляд ее, скользнувший мимо корней древнего, скрюченного дуба, зацепился за нечто необъяснимое — призрачное, серебристое мерцание, будто свет угасшей звезды, застрявшей меж гнилой древесины и холодной земли.

Сердце ее на мгновение замерло. Отложив хворост, она опустилась на колени, дрожащими пальцами раздвинула влажный мох и пожухлые листья. Там, в углублении, словно яйцо сказочной птицы, лежал камень. Совершенно гладкий, отполированный временем или иной силой, он источал собственный, фосфоресцирующий свет — холодный, безжизненный и прекрасный, точно капля лунного металла, пролитая на грешную землю. Повинуясь импульсу сильнее рассудка, Аглая коснулась его. Камень встретил прикосновение ледяным поцелуем, и странное ощущение пробежало по ее жилам — будто в ладони забилось еще одно, крошечное и непонятное сердце. И в тот же миг, без шороха, без тени движения, из-за ствола дуба материализовалась Тень.

Это был кот, но таких размеров и вида Аглае видеть не доводилось. Чудовищно крупный, весь — сгусток дымчато-серого бархата и невысказанной мощи. Его глаза, два огромных аметиста, вмурованных в красивый череп, пылали фиолетовым внутренним огнем и смотрели сквозь нее, видя то, что было сокрыто от смертных. Существо степенно приблизилось и опустило к ее ногам свернутый в трубочку пергамент, перехваченный черной шелковой лентой. Затем, не сводя с нее своего гипнотического взора, кот отступил в сгущающиеся тени и растаял в них, как дым.

Дыхание у Аглаи сперло. Рука, все еще сжимающая ледяной артефакт, онемела. С трудом разжав пальцы, она подняла свиток. Бумага, грубая и пожелтевшая, хранила на себе четкие, выведенные чернилами строки:

«Тому, в чьей длани ныне покоится сей Камень, даруется единственное право. Произнеси желание вслух — и оно претворится в плоть. Но помни: всякому дару предшествует жертва. Ничто не рождается из ничего. Расплата последует немедля — и взыщет она либо памятью твоей, либо здравием тела, либо искрой таланта, либо самой дорогой тебе вещью, хранимой близ сердца. Выбирай с мудростью, ибо цена всегда равна ценности».

Ледяная волна прокатилась от макушки до пят. Мир вокруг словно потерял краски и звуки, сузившись до этого пергамента и леденящего груза в ее руке. Механически, пальцами, не чувствующими бумаги, она свернула послание и прижала к груди.

Обратный путь был словно путешествием по иному миру. Небо, сжатое в кулак наступающей ночью, затянули черные, тяжелые тучи. И вдруг — жалобный, раздирающий душу писк, доносящийся из-под куста терновника. Птенец, крошечное, жалкое существо, покрытое грязью и собственной кровью. Его крылышки были неестественно вывернуты, а взгляд мутного глаза угасал с каждым прерывистым вздохом.

Аглая замерла. И тогда Камень в ее сжатом кулаке отозвался — не вспышкой, а пульсацией, ровным, настойчивым, соблазнительным свечением.

— Пусть он… пусть он живет, — выдохнула она, и слова повисли в тяжелом воздухе, обретая плоть.

Серебристое сияние, холодное и плотное, как вода горного озера, хлынуло из ее ладони, окутало ее саму и умирающее создание. Птенец вздрогнул, его крошечная грудная клетка затрепетала, в глазу блеснула искра жизни. И в тот же миг Аглая почувствовала на шее легкий, словно паутина, щелчок — и мучительную пустоту. Исчезло ожерелье. Та самая безделушка с голубым камешком, последняя нить, связывающая ее с беззаботной юностью и лицом подруги, чей смех теперь казался таким далеким. Она провела ладонью по гладкой, ничем не украшенной коже — подтверждение было безжалостным.

Глубокий, неровный выдох вырвался из ее груди. Слабая, вымученная улыбка тронула ее губы. Она бережно подняла окрепшего птенца и усадила на низкую ветку, где он тотчас залился бойкой, живой трелью.

Поздней ночью, когда последние огни в деревне угасли, а мир отдался во власть сверчков и шорохов, Аглая вернулась в свою одинокую хижину на отшибе. Камень, источник всего случившегося, был водворен на грубый дубовый стол, где он лежал, как недреманное око, отбрасывая на стены тревожные серебристые блики. Девушка долго стояла перед ним, плененная и устрашенная его красотой. Но усталость, тяжелая и всепоглощающая, смешавшись с душевной смутой, навалилась на нее. Совершив нехитрый ночной ритуал, она опустилась на жесткую койку. Веки ее сомкнулись, и черные, беспокойные воды сна поглотили ее, унося прочь от вопросов, на которые не было ответов, и от холодного сияния на столе, что сторожило ее покой.

***

Сон покинул Аглаю не по воле ее собственной, но под настойчивым натиском первых, еще робких лучей, что просочились сквозь щели занавесок и легли теплыми полосами на грубые половицы. Она пробудилась, провела ладонью по лицу, ощущая на коже призрачную влагу утреннего воздуха, и принялась за свои ежедневные обряды. Приведя себя в порядок, она тихо выскользнула из дома.

В курятнике ее уже ждали. Куры, эти пернатые фурии, метались за перегородкой, издавая нетерпеливое, пронзительное кудахтанье, от которого в висках начинала пульсировать смутная боль. Аглая с привычным автоматизмом рассыпала им зерно, и на миг ее губы тронула бледная тень улыбки, столь же быстрая, как и те, солнечные блики на стене.

Но сердце ее не было спокойно. Оно властно влекло ее обратно в дом, к тому предмету, что лежал на столе, под холщовым платком. Сбросив покрывало, она замерла. На гладкой, холодной поверхности камня, где вчера был лишь однородный лунный свет, теперь проступал узор. Тончайшая, словно паутинка, линия, выведенная неведомым резцом, складывалась в изящный, но зловещий силуэт кота. Не просто зверя, но точного двойника того самого создания из леса — с тем же гордым изгибом спины, тем же гипнотическим взглядом аметистовых глаз.

В груди Аглаи что-то сжалось. Как мог бездушный минерал вобрать в себя образ живого существа? Или, страшнее подумать, было ли то лесное видение живым в привычном смысле слова?

Она отпрянула от стола, будто обжегшись, и с лихорадочной поспешностью принялась за приготовления к ярмарке. Картофель, морковь, редис — все это она укладывала в корзины с механической точностью, пальцы ее слегка дрожали. Сама дорога до базара, обычно радующая глаз зеленью кустов и благоуханием цветов, на сей раз казалась ей поднадзорной. Легкий ветерок, ласкавший ее волосы, нес теперь не прохладу, а шепот, полный скрытых смыслов.

Рынок встретил ее гулом голосов и смрадным дыханием толпы. Разложив свой товар на прилавке, она встала на привычное место, но внутренний трепет не унимался. Лица прохожих сливались в одно безразличное пятно, покупки совершались, монеты звякали — и все это происходило будто сквозь плотную пелену, отделявшую ее от мира.

И тогда толпа перед ее прилавком расступилась. Вернее, не расступилась — люди инстинктивно отодвинулись, даруя путь высокой, величавой фигуре.

Незнакомец.

Его волосы, цвета пепла и серебра, отливали холодным блеском под полуденным солнцем. Одеяние из тончайшей, темной шерсти облегало статную фигуру, струилось с каждым движением, не издавая ни звука. Но более всего приковывали взгляд его глаза — серые, как зимнее море, и столь же бездонные, лишенные всякой теплоты. Взгляд этот упал на Аглаю, и в нем не было ни любопытства покупателя, ни мимолетного интереса. Это был взгляд ученого, рассматривающего редкий, тревожащий душу экспонат. Он изучал не овощи, а ее саму — скользил по ее лицу, останавливался на дрогнувших губах, проникал сквозь ткань платья, будто ища след того самого Камня.

Аглая почувствовала, как кровь отливает от щек, а сердце начинает биться глухо и гулко, точно колокол под землей. Ее улыбка, дежурная и вымученная, застыла на месте, превратившись в жалкую маску. Она пыталась что-то сказать — приветствие, предложение товара, — но язык прилип к небу, и лишь тихий, неслышный стон застрял в горле.

Молчание между ними длилось не секунды, а целую вечность, насыщенную невысказанными вопросами и угрозой. И затем, не проронив ни слова, не сделав жеста к покупке, Незнакомец медленно, с непостижимым достоинством, отвернулся. Он растаял в людском море так же бесшумно, как и появился.

— Кто сей муж?.. — прошептали ее побелевшие губы, и вопрос повис в пространстве, не находя ответа. — Что ему от меня нужно?

Она опустила взгляд на свой прилавок. Картофель, морковь, редис — все лежало на своих местах, яркое, плотное, реальное. Но иллюзия обыденности была разрушена. Мир вокруг, еще утром такой простой и понятный, накренился, обнажив свою темную, тревожную изнанку. И в центре этой новой, пугающей реальности, остро и неотвратимо, сияла в памяти фигура Серого Незнакомца.

***

День близился к концу, унося с собой суету ярмарки. Аглая, чья котомка заметно облегчилась, ощущала призрачное удовлетворение — медные монеты, заработанные честным трудом, отягощали карман платья, напоминая о хрупкой устойчивости ее мира. Солнце, подобное раскаленному диску, медленно скатывалось за горизонт, заливая небеса алыми и золочеными тонами, что предвещали не покой, а тревожную, беспокойную ночь.

Обратная тропа, знакомая до последнего камня, внезапно преподнесла сюрприз. На самом ее краю, там, где утром лежала лишь обычная трава, теперь маячили призрачные силуэты. Розы. Но какие! Они стояли, скорбные и иссушенные, будто сама смерть коснулась их черным перстом. Стебли их были искривлены в немой агонии, а лепестки, некогда алые, ныне походили на лоскутья высохшей крови, готовые рассыпаться от малейшего дуновения.

Сердце Аглаи не дрогнуло — оно сжалось, охваченное внезапным, всепоглощающим состраданием, столь же острым, как и физическая боль. Рука ее сама потянулась к скрытому в складках платья холодному овалу. Камень, казалось, ждал этого момента — он отозвался на прикосновение ледяным, нетерпеливым трепетом.

— Подари им жизнь… — выдохнула она, и слова ее прозвучали не просьбой, а заклинанием, произнесенным в пустоту. — Дай им вновь расцвести.

Ответ не заставил себя ждать. Меж пальцев хлынул тот самый фосфоресцирующий, безжизненно-серебристый свет, что казался теперь не холодным, а обжигающим. Глубоко вздохнув, с решимостью обреченной, она опустила Камень к умирающим корням. А рядом, на почву, еще хранившую дневное тепло, она положила свою жертву: твердую, землистую морковь, румяный редис и несколько бледных, тугих капустных листьев — часть ее труда, ее скромного достатка. Обмен. Плоть земли — за душу цветка.

Сперва воцарилась мертвая тишина. Затем, будто из самых недр, донесся едва уловимый, слизистый хруст. И началось воскрешение. Лепестки, сморщенные и темные, стали наливаться влагой и цветом, превращаясь из пепла в пурпурное пламя. Стебли выпрямились с тихим скрипом, обретая упругость и покрываясь неестественно яркой, почти ядовитой зеленью. Они тянулись к угасающему свету, не к солнцу, а к ней, к источнику их нового, купленного бытия. Воздух наполнился густым, дурманящим ароматом, столь сладким, что в нем таилась примесь горечи.

Аглая отступила, глаза ее были широко раскрыты, а в груди бушевала буря из священного трепета и леденящего ужаса. «О, Боже…» — прошептали ее губы, но это был не восторг, а молитва, обращенная к силе, природу которой она боялась постичь.

Взгляд ее упал на Камень. Искусный узор кота на его поверхности на миг будто шевельнулся, и в глубине резной линии мелькнул крошечный, холодный огонек — печать одобрения, скрепляющая сделку.

Собрав остатки своего скудного товара, Аглая побрела прочь. Но радости в ее сердце не было. Его место заняла странная, щемящая пустота — та самая, что остается после свершения чуда, оплаченного частью собственной души. Мысли же ее, против воли, метались не к дому, а к образу незнакомца с глазами цвета зимнего моря. Казалось, сам воздух, пропитанный сладким запахом воскресших роз, теперь шептал одно-единственное имя: Роберт.