Камера смертников

I.

Начальник тюрьмы – маленький, полный и чрезвычайно живой и подвижный человек в поношенном мундире – семенил впереди, буквально путаясь у меня под ногами, и при этом не умолкал ни на секунду, постоянно оборачиваясь и отчаянно жестикулируя. На каждом повороте коридора, напоминающего лабиринт, по которому меня вели, он останавливался и с жестом гостеприимного хозяина тараторил:

- Пожалуйста, прошу вас, сюда, пожалуйста. Осторожнее, не испачкайтесь пожалуйста – видите ли, здесь только что побелили.. Это новая часть тюрьмы, ее пристроили всего два года назад, не правда ли тут просторней? – в его голосе слышалась неподдельная гордость.

Сначала этот комик меня забавлял, потом я подумал, что он виртуозно издевается. Однако, внимательно присмотревшись к нему, я решил, что он, что называется, увлеченная натура и похоже действительно обожал свое детище – тюрьму – и мог, вероятно, часами с воодушевлением рассказывать о ней, подобно фанатику-экскурсоводу из провинциального краеведческого музея.

Со стороны могло показаться, что я – важный инспектор, проверяющий состояние дел в тюрьме – так этот толстяк лебезил передо мной. А между тем меня вели в камеру, ибо меня только что приговорили к смертной казни, и эта суетливая и неуместная забота начальника к концу нашего длинного маршрута стала жутко меня раздражать.

- А вот и ваша камера, - начальник лично стал открывать замок, - наша гордость! Она была специально спроектирована и построена для…эээ,- тут он замялся, - для смертников, прошу прощения. Заходите, пожалуйста располагайтесь".

Я ожидал увидеть что-нибудь вроде склепа, поэтому, войдя, опешил от того, что открылось перед моим взором. Камера напоминала просторный номер в хорошем отеле - две ее стены были сплошь стеклянными, образуя одно огромное окно с великолепным видом на город и долину. Очевидно камера занимала угловое положение в верхнем этаже здания. В углу привлекал внимание большой цветной телевизор, а почти посреди комнаты находился изящный бронзовый столик на одной ножке. Собственно этим и ограничивалось сходство с отелем, если не считать большого зеркала напротив койки. Койка была спартанской - железной и без матраса.

Тем временем меня приковали за одну ногу длинной цепью к кольцу в стене. При этом начальник тюрьмы долго извинялся и говорил, что это не им придумано, что он очень сожалеет, но так уж заведено и т.д. и т.п. Я тотчас же убедился, что длина цепи позволяет мне стоять, сидеть и лежать, но не перемещаться по комнате. Я мог сделать всего лишь два коротких шага, и при этом никаким образом нельзя было дотянуться ни до столика, ни до телевизора.

Пока я измерял степень своей последней свободы, один из охранников внёс в камеру странное стеклянное сооружение и с большой осторожностью поставил его на столик. Лицо начальника засияло от счастья, и он принялся объяснять.

- А это, пожалуй, самая большая достопримечательность нашего…этого.. эээ.. кабинета. Это клепсидра, вы, наверное, догадались? Она рассчитана ровно на двенадцать часов. Как это ни прискорбно, но это - последние двенадцать часов для… ээ.. заключенного, и когда в нижний сосуд упадет последняя капля, вас… то есть его…эээ… поведут на казнь. К моему искреннему сожалению должен вам признаться, что в этой комнате всё рассчитано на то, чтобы…эээ… с позволения сказать, узник ни на минуту не забывал о своей участи. Лично я согласен с вами, что это довольно жестоко, но я надеюсь, вы не будете… вам не придет в голову обвинять лично меня в этом, хотя, прошу прощения, я без лишней скромности могу сказать, что тут учитывались такие мелочи, как… видите ли, вы быть может не поверите, но…

- Убирайтесь к дьяволу! – не выдержал я.

Начальник вздрогнул и покраснел, но продолжал лепетать:

- Вы напрасно изволите сердиться, я вовсе не собирался… сами понимаете, в моем служебном положении… а лично я, как человек, ничего…

- ПШЁЛ ПРОЧЬ!!! – заорал я, окончательно выходя из себя.

Как это ни странно, но начальник поспешно ретировался, и тяжелая дверь захлопнулась за ним. Щелкнул замок. Еще некоторое время слышался топот ног, а затем всё стихло.

В наступившей тишине обратил на себя внимание новый звук – равномерный звон падающих капель в клепсидре, которая уже начала отсчитывать мои последние часы…

II.

Я перевел дыхание и постарался успокоиться. С того момента, как из-за нелепейшей случайности меня схватили на площади, и до сих пор я был совершенно уверен в том, что недолго пробуду под арестом. Эта уверенность исходила из того, что по крайней мере двое из моих соратников видели, как меня схватили (я успел заметить их в толпе), а значит все остальные уже предупреждены и, конечно же, не сидят, сложа руки. Правда, я надеялся, что меня отобьют по дороге, но, видно, они не успели подготовиться – всё произошло слишком быстро.

Даже теперь, хотя это стало гораздо труднее, мои друзья по оружию имели достаточно сил и средств, чтобы освободить меня из тюрьмы. Я был в этом уверен. Или почти уверен. Я надеялся, что это произойдет самое большее часа через три, и поэтому не очень беспокоился. Однако нелепая болтовня назойливого начальника тюрьмы невольно вызвала у меня мысли о том, что, если меня не спасут, то… впрочем это исключено. Да, исключено.

Успокоившись, я взглянул на клепсидру с любопытством - такие приборы видишь не каждый день. Она была сделана очень искусным стеклодувом, подкрашенная вода слабо светилась. Уровень жидкости опустился на одно маленькое деление – прошло пятнадцать минут. Что ж, в запасе у меня почти пол суток – времени более чем достаточно. Можно, наверное, и отдохнуть после утренних треволнений.

Я лег на кровать с намерением вздремнуть, но она оказалась настолько неудобной и жесткой, что, несмотря на мою привычку к походной жизни, я не смог пролежать и десяти минут – заболела спина и затекли ноги. Тогда я сел и тут вспомнил слова начальника тюрьмы, что всё здесь продумано до мелочей.

Наверное, кровать специально была сделана так, чтобы заставить узника бодрствовать и значит мучиться мыслями о предстоящей казни. Ну-ну. По крайней мере со мной это не пройдет, я ведь скоро буду на свободе.

Я машинально посмотрел в окно. Косые солнечные лучи разливали по долине золотистый свет. По реке сновали прогулочные лодочки. Внизу на улицах было обычное для этого времени оживление. Многочисленные прохожие муравьями двигались вдоль улиц, парочки влюблённых направлялись к набережной, задолго до темноты начинали зажигаться разноцветными огнями вывески ресторанов и баров.

Отсюда так хорошо всё было видно, что, забывшись, я пошел к окну. Натянувшаяся цепь вернула мне чувство реальности. И это тоже было, видимо, продумано. Тот, кто проектировал эту камеру с холодной жестокостью рассчитал, как будет действовать на человека, которому остались считанные часы до казни, сцены обычной и такой, казалось бы, близкой жизни за окном. Потому и сделал окно-панораму во всю стену. Я усмехнулся, подумав, что в отношении меня усилия этого негодяя-дизайнера оказались напрасными.

Как только за окном стемнело, послышался щелчок включившегося телевизора, и экран засветился яркими красками. Теперь я уже не без любопытства ждал, что нового мне преподнесут конструкторские задумки моей камеры. И потому я не очень удивился, когда стали показывать туристскую рекламу, приглашая в увлекательные путешествия по экзотическим местам и призывающую насладиться чудесным сервисом. Меня это даже позабавило – очевидно, телевизор продолжил выполнять функцию "окна в мир".

Время шло незаметно, и когда я бросил взгляд на клепсидру, то моё спокойствие сразу исчезло – прошло уже три часа!

III.

В чём дело? Где же помощь?! Так, спокойно! Наверное, они сначала послали сообщение в Центр…Пока туда, сюда, потом ждали решения Центра…потом оповещение всех, общий сбор, разработка плана… - и тут я поймал себя на том, что пытаюсь сам себя обмануть. А в глубине сознания уже давно созрела, хотя и боится вылезти на поверхность мысль, что все сроки истекли, что те оправдания задержки, которые я сейчас изобретаю, легко разбиваются, если хорошенько подумать, и что я об этом знаю и поэтому хорошенько подумать боюсь.

Я почувствовал, как внутри холодным снежным комом растет сдерживаемая до этого момента тревога, и постарался взять себя в руки.

В конце концов, - думал я, шагая вдоль койки, - если меня еще не освободили, то на это существуют серьёзные объективные причины. У меня нет оснований сомневаться в преданности моих соратников и в том, что они не оставят меня в беде. Когда я повторил эту мысль вслух несколько раз, то почувствовал облегчение. Но где-то в глубине души неприятным осадком, словно клочки тумана на дне оврага, сохранялось смутное беспокойство.

Теперь я уже как ни старался, не мог побороть в себе зудящее нетерпение, связанное с ожиданием. Я продолжал вышагивать взад-вперёд по отпущенному мне цепью пространству камеры. Через какое-то время я заметил, что моё отражение в зеркале, на которое я раньше не обращал внимания, начало раздражать меня. Действительно, в каком бы положении я ни находился, я всё время видел себя в зеркале. Единственным способом этого избежать было лечь на койку лицом к стене. Но, как я уже говорил, долго пребывать в таком положении было просто невозможно.

С этого момента, чем больше я хотел не обращать внимания на зеркало, тем больше о нем думал и всё сильнее раздражался. Наконец я остановился перед ним и внимательно посмотрел на себя. Вроде всё в порядке. Пожалуй наоборот надо смотреть в зеркало – так легче осуществлять самоконтроль. В это же мгновение меня обожгла неожиданно возникшая мысль:

"Видишь себя? Какой ты живой и материальный. Ты себе нравишься? Ну так через несколько часов ТЕБЯ НЕ БУДЕТ! Совсем! Никогда!"

От этой мысли меня бросило в жар. Вот зачем тут зеркало! Верно подмечено и ловко придумано, - на лице моего двойника появилась злая усмешка, - этот изверг-дизайнер, видно, еще и психолог. Попался бы он мне в руки. Я бы его… нет, я бы просто посадил его самого в эту камеру, пообещав, что утром его повесят. Пусть бы он понаслаждался своим творением! Впрочем, как знать, может быть так оно уже и произошло…

Я перевел взгляд на телевизор, который всё это время не прекращал работать. Там опять шла реклама каких-то горных лыж, теннисных ракеток и спортивных автомобилей будто бы это было главное, чего я лишался вместе с жизнью.

Первое, что я сделаю, выйдя на свободу, это взорву эту чертову камеру. Достану где-нибудь пушку и шарахну по тюрьме, по этим стеклам. А еще лучше – найму самолет и просто сброшу с него бомбу, это даже легче осуществить. Когда я выйду на свободу… выйду на свободу, - повторял я.

Только как это я выйду на свободу, если я здесь, черт возьми, на цепи? Когда это я выйду на свободу, если я ничего не могу поделать, если я обречён? Проклятье! Проклятье!!! – не утерпев, я посмотрел на клепсидру и похолодел: прошло еще четыре часа, осталось всего пять. Быстро же летит время! Значит все возможные сроки кончились, - вынужден был я признаться сам себе, - и я в западне. Хуже! Я в камере для смертников!

Я уже не искал никаких объяснений и только пытался отогнать от себя рой назойливых мыслей, стараясь уберечься от лавины бесформенных нервных импульсов, называемых паникой. Меня стала бить дрожь. Я пока еще понимал, что нужно во что бы то ни стало держать себя под контролем. Спокойнее, спокойнее, - говорил я себе, следя за дыханием, но это не помогало.

Чтобы отвлечься и не мельтешить в зеркале, я снова сел на койку и стал внимательно смотреть телевизор. Как раз в это время, словно нарочно, реклама кончилась и неожиданно громкий голос диктора произнес: "А сейчас, уважаемый гость, мы представим вашему вниманию очень занимательное зрелище. Вы увидите, как происходила казнь вашего предшественника. Это стоит посмотреть, так как свою казнь вы не увидите со стороны!"

Эти слова привели меня в бешенство. Я прыгнул к телевизору, цепь резко натянулась, и я грохнулся на пол. Я застонал, нет не от боли, а от злости, и, отвернувшись от экрана, закрыл глаза и заткнул уши.

Через некоторое время я приоткрыл глаза, чтобы посмотреть на клепсидру. Капли светящейся жидкости продолжали всё так же бесстрастно капать в нижний сосуд, неумолимо отсчитывая последние часы и минуты моей жизни. Я уже считал не сколько часов прошло, а сколько осталось. Нервный озноб не прекращался, но я всё сидел и смотрел, не в силах снова повернуться к экрану телевизора. К счастью, когда осталось ровно три часа, телевизор сам собой выключился, и наступила тишина. Жуткая, звенящая в ушах тишина.

Чмок. Чмок. Чмок. – падали капли.

Ага, решили оставить "подогретого" узника наедине со своими мыслями, - догадался я. – Не выйдет! – я лёг на пол и стал отжиматься на руках, пока мышцы не перестали меня слушаться, и я совершенно не обессилел. Это помогло – меня перестало трясти. Тогда я снова встал, тяжело дыша.

IV.

За окном начинало светать. На политых улицах появлялись первые прохожие. Постепенно становилось всё светлее и вот, наконец, над долиной показался золотой диск утреннего солнца, возвещая о начале нового дня.

Ну вот и всё, - подумал я, и в сердце прокрался неприятный холодок страха. – Это последний мой рассвет. Больше не увижу. Зная, как на меня может подействовать вид просыпающегося города, я отвернулся от окна, но взгляд опять зацепился за злополучную клепсидру. Ужас охватил меня, когда я увидел, что жить мне осталось чуть больше двух часов. Я резко отшатнулся от клепсидры, будто она прыгнула на меня, и карем глаза заметил метнувшееся в зеркале отражение, замкнувшее зловещий круг, из которого некуда было деться.

И тут во мне словно что-то треснуло. Гнев, страх перед неизбежностью, ощущение своего бессилия, нежелание разума признавать действительность – всё это, смешавшись в гремучую смесь, разом вырвалось наружу в яростном нечеловеческом вопле. Я ринулся к ненавистной клепсидре, но цепь снова бросила меня на пол. Тогда, совсем обезумев, я свирепо набросился на цепь. Я стал дёргать ее изо всех сил, пытаясь порвать и изрыгая проклятия. Я грыз ее зубами, рвал руками, бил ею о кровать, рассадив руки до крови. Слёзы бешенства заливали мне глаза. Цепь не поддавалась.

В отчаянии я попытался еще раз дотянуться до столика. Я тянулся рукой и брыкался ногой, чуть не вывихнув колено.

- Проклятая капельница!!! Почему ты капаешь так быстро! – кричал я срывающимся голосом. – Куда ты торопишься, я же всё равно никуда отсюда не уйду. Все равно уже всё пропало. Пропало! Пропало!!! – Солнце било мне в глаза, распаляя еще больше, и я катался по полу, рыдая.

Странное дело. В течение всего этого припадка я чувствовал, что у меня внутри есть еще один "Я", но совсем другой. В то время как первый бесновался, этот другой постоянно твердил мне спокойным и занудным голосом стороннего наблюдателя: "Ну что ты мечешься?! Ты же прекрасно знаешь, что цепь литая, и ты ее не порвешь. Ну зачем ты тянешься к столику? Разве ты не видишь, что он далеко, и тебе его не достать? Прекрати беситься, это абсолютно бесполезно. Возьми себя в руки, успокойся и спокойно жди своей участи. Будь мужчиной, все равно ничего другого не остается. Перестань же!"

От этого раздвоения мне казалось, что моя голова стала невообразимо огромной и готова расколоться на куски. Внезапно на меня напал дикий хохот. Я сел, прислонившись к кровати, и затрясся от безудержного и безумного смеха, неспособный остановиться.

- Ха-ха-ха! А этот дизайнер был, видать, весёлый малый! Ха-ха-ха! Как он ловко здесь всё придумал! Надо же! И окно, и зеркало, и телек, и эту дурацкую клип… клепси… клепсидру! Ха-ха-ха! – изнемогал я. Кто может сравниться с клепсидрой моей! – начал я петь, потом набрал в лёгкие воздух, чтобы продолжить, как вдруг этот неестественный истерический настрой и хохот оборвался, словно его отсекли мечом.

Я вздохнул, и на меня всей массой навалилась депрессия. Совсем без сил я так и остался сидеть на полу, тупо смотря на падающие капли. В голове было совершенно пусто. Тот, второй, куда-то делся, и я снова был один.

Ничего не хотелось. Совсем ничего. Абсолютно. Я присмотрелся к делениям на сосуде. Оставалось около часа. Это я просто отметил для себя как факт. Безо всяких эмоций.

Чмок. Чмок. Чмок. Чмок. – капли падали одна за другой. Когда мне надоело глазеть на них, я повернул голову и так же тупо посмотрел в зеркало. Просто чтобы посмотреть куда-нибудь еще. Кто это еще там? Неужто я? – из зеркала на меня смотрело лицо землистого цвета, искаженное застывшей на нем нелепой гримасой. Покрасневшие глаза не выражали ничего. На лбу резко выделялась косая морщина.

Я провел по лицу ладонью. Потом тряхнул головой. Стало больше похоже на меня. Только морщина осталась. Ну и наплевать…

С трудом поднявшись, я сел на кровать, чувствуя страшную усталость. Ни с того ни с сего пришла мысль о друзьях. Как напоминание о какой-то очень старой перенесенной болезни. Попытался было что-то сообразить. Не получилось. Черт с ними, - подвел я итог и больше уже не вспоминал про них.

V.

В том же состоянии прострации я продолжал сидеть и смотреть на клепсидру. Наконец вся вода оказалась в нижнем сосуде. Только одна капля, висевшая на кончике трубки, еще собирала мельчайшие частицы влаги, стекавшие к воронке, чтобы дорасти до размеров, когда она сможет сорваться вниз.

Где-то за дверью послышались приближающиеся шаги. Потом щелкнул замок, и кто-то вошел в камеру. А я сидел, затаив дыхание, и зачарованно смотрел на эту последнюю каплю, которая почему-то никак не падала. Она стала чуть-чуть больше и переливалась разноцветными красками, отражая весь мир: и камеру, и зеленую долину, и город за окном, и небо, и ослепительное утреннее солнце.

И в этой капле сейчас была вся моя жизнь.

Кто-то из вошедших что-то сказал. Потом наступило долгое молчание. Может они поняли, что творится у меня на душе и решили подождать, пока капля упадет. А капля, словно зная всё это, упрямо не хотела отрываться, упиваясь своей значимостью, сверкая и переливаясь на солнце. Снова кто-то заговорил. На этот раз я узнал голос начальника тюрьмы, шедший как бы издалека. Потом ко мне подошли и сняли с ноги цепь, затем тронули за плечо. Тогда я встал и сделал шаг к столику, не отрывая взгляда от капли. Почему-то меня никто не удерживал.

Словно давно уже решив, что это надо сделать, я постучал пальцами по стеклу. Капля, будто нехотя, оторвалась и упала, заставив меня мигнуть.

Меня повели по коридору. Я шел спокойно, ощущая прежнюю пустоту в голове и желая, чтобы всё поскорее кончилось. Начальник тюрьмы на этот раз почему-то не болтал, но даже это меня не удивляло. Перед глазами всё еще сверкала последняя капля.

Когда меня вывели в тюремный двор, я облегченно вздохнул – сейчас всё это кончится.

Казни не состоялось. В последнюю или, может быть, не в самую последнюю минуту - этого не знаю, но, в общем, все было остановлено – из столицы прибыл курьер со срочной депешей. Он сообщил, что накануне произошел государственный переворот.

Временно вставший во главе республики генерал приказал освободить всех политических заключенных. Немедленно.

(октябрь, 1982)