Ками

Йоко Дарэ Ка никогда не видит снов. Каждую ночь она погружается в чужие кошмары. День за днём, сколько помнит себя.

…Идёт по серебристому после дождя полю маленькая девочка в алом плаще с капюшоном. В руках у неё корзина, что жители Азиля плетут из прутьев лозняка. В корзине несколько кукурузных лепёшек – совсем как во времена существования Купола, когда не было у жителей Третьего круга иной еды.

Путь девочки пролегает мимо низкорослых сосен, по тропке, петляющей между грядами камней. Солнце клонится к закату и ползут по земле длинные тени. Малышка направляется в отстроенный недавно посёлок близ Азиля, и не думает о том, что из травы за ней наблюдают внимательные глаза хищника.

Волк идёт за девочкой, и шаги его тонут в шелесте высокой травы. Малышка в алом плаще так нежна, её запах щекочет ноздри хищника, с изогнутых желтоватых клыков капает слюна. Волк голоден, очень голоден, а добыча так близка и совладать с ней настолько легко, что он с трудом сдерживается, чтобы не наброситься на девочку сей же миг. Хрупает, ломаясь под лапой хищника мёртвая ветка – и малышка оборачивается. Она видит громадную серую тень, крадущуюся в высокой траве, чувствует запах мокрой шерсти. Ужас охватывает девочку, она с визгом бросается наутёк, путаясь в длинной юбке и спотыкаясь.

- Помогите! – кричит она отчаянно. – Волк! Волк идёт за мной!

Но посёлок, в который она спешит, слишком далеко, и никто не слышит её криков. Волк нагоняет малышку в несколько огромных прыжков, преграждает ей путь. С наслаждением смотрит, как она тяжело дышит. Частящее перепуганное сердечко – музыка для чутких ушей хищника.

- Девочка, - произносит волк пастью, полной жутких зубов, - Что ты несёшь в своей корзинке?

- Я несу кукурузных лепёшек для бабушки, - отвечает ему девочка. - Моя бабушка совсем старенькая, и не может работать, чтобы прокормиться.

Волк подходит ближе и обнюхивает малышку, смрадно дыша ей в лицо.

- Девочка, - смеётся он, - не ходи туда. В посёлке побывали хищники пострашнее меня. И там нет больше ни бабушки, ни твоих дяди с тётей, ни их троих детишек. Я хотел съесть тебя, девочка, но мне жаль тебя. Возвращайся домой и никогда не ходи больше этой дорогой.

Испуганная девочка застывает, не в силах вымолвить ни слова, и смотрит, как жуткий волк уходит в заросли высокой травы. Малышка со всех ног мчится прочь, в обход дороги, по которой ушёл хищник. И останавливается, лишь налетев на двух мужчин в одеждах охотников.

- Куда ты бежишь? - спрашивают охотники. - Ты одна?

- Я видела волка, он хотел съесть меня, но передумал, - рассказывает девочка.

Мужчины смеются, один из них берёт девочку за руку и ещё раз спрашивает: ты одна?

- Да, - кивает она.

- Мы проводим тебя домой, милая кроха, - обещают охотники. - Не надо бояться, тут нет никаких волков. Пойдём с нами, у нас есть сладости и игрушки. Мы дадим их тебе с собой, и ты угостишь своих братишек и сестрёнок. Это недалеко, надо отойти от дороги во-он туда, за рощу...

Девочка доверчиво идёт с ними, и охотники крепко держат её за руки. И вдруг она видит, что руки молодых месье покрываются звериной шерстью, а когда поднимает голову, в лицо ей смотрят две жуткие зубастые морды.

- Орели, проснись! – умоляет Йоко, колотит кулаками подушку, давится чужим кошмаром.

- Тс-с-с… Дыши, Йоко. Глотай, - слышит она сквозь сон спокойный голос тётушки Мицуко. И подчиняется.

Тает под дугами ресниц, растворяется в беспокойном сне Йоко и отчаянный детский визг, и треск разрываемой ткани, и настойчивые грубые пальцы, мнущие нежную плоть, и алое на алом плаще, и далёкий, тоскливый волчий плач…

В этом здании на окраине Третьего круга редко бывают гости. Соседние два дома расселили, и в прачечной теперь мало клиентов. Но по вечерам время от времени подъезжают к невзрачному двухэтажному строению электромобили с потушенными фарами. Высаживают хорошо одетых мужчин, и на час-два отъезжают на соседние линии. Посетители входят в тёмный подъезд, проходят по замусоренному коридору до самого конца здания и стучат в последнюю дверь слева. Под дверью мелькает полоска света. Посетители просовывают в щель на уровне глаз маленькую картонную карточку и стопку купонов. Глухо лязгает затвор, и дверь открывается, впуская гостей. Мужчины проходят дальше мимо вооружённых охранников – туда, где слышатся негромкие смешки, женское воркование и приглушённые стоны. Большая часть гостей остаётся в этих комнатах, и лишь единицы следуют дальше – в сторону чёрного хода, по лестнице, ведущей в подвал.

За этой дверью не слышно ни смеха, ни призывного воркования. Девочек трое, все в грязных, заскорузлых от пота и мужского семени рубахах, все три прикованы на цепи, тянущиеся от ошейников к спинкам кроватей. Одиннадцатилетняя Орели Марсо спит глубоким сном на жёсткой кровати, прижав к животу острые коленки. Голова её покоится на едва прикрытых короткой рубашонкой бёдрах младшей подруги. Та не спит: прислушивается к звукам, доносящимся с этажа выше. И лишь восьмилетняя девочка дёргает и дёргает цепь в бесполезных попытках освободиться. Маленькую привели сюда совсем недавно, и она всё ещё думает, что отсюда можно убежать.

Когда лязгает засов, дети вздрагивают. Старшие девочки обнимаются, шепчут друг другу: «Только не бойся… Я тебя потом пожалею, поглажу. Это пройдёт, ты же знаешь». Младшая диким зверьком прячется под кровать, забивается в самый дальний угол, и оттуда наблюдает, как открывается тяжёлая дверь, и в подвальную комнату входит сутенёр в сопровождении мужчины в плаще. От плаща прохладно и свежо пахнет дождём. Улицей. Свободой.

- Вот и наши котятки. Выбирайте любую, месье, - наигранно весело сообщает сутенёр, выволакивая младшую девочку из убежища за цепь.

Малышка трясётся от ужаса, глядя полными слёз глазами то на алую рубаху сутенёра, то на капюшон, скрывающий лицо гостя.

Мужчина в плаще внезапно хватает сутенёра за волосы и бьёт кулаком в лицо, коленом в пах и ребром ладони по горлу. Сутенёр мешком валится на пол, придавливая младшую девочку тяжёлым телом. Визитёр жестом требует от детей тишины, и подходит к кровати, на которой сидит девятилетняя. Её трясёт от страха, она закрывает глаза, покорно ложится на койку, задирает кверху рубашку и раздвигает худые, покрытые синяками ноги.

- Господи, нет, не надо! - умоляюще произносит мужчина.

Он склоняется над девочкой, берётся за ошейник на её шее и шарит правой рукой в кармане плаща. Две другие узницы с отчаянным визгом набрасываются на него со спины, пытаясь оттащить от подруги. Он стряхивает их легко, словно невесомых.

- Тише! Я отведу вас домой. Домой, слышите?

В его пальцах мелькает стальная проволока, он с трудом вставляет её в замок на ошейнике, попутно отбиваясь от обезумевших от отчаяния детей. Одновременно щёлкает отпираемый замок и испуганно визжат женщины где-то в здании, что-то падает, гремя, катится. «Полиция! Всем на пол!» - доносится сверху. Девочки ревут в голос, цепляются на мужчину в плаще, осознав, что вот она – защита, что не будет больше больно и плохо. Волшебное слово «домой» не сходит с их уст. Один за другим визитёр отмыкает на шеях детей ошейники и отводит девочек в угол, закрывая собой, пряча, чтобы никто из них случайно не сунулся наверх, под пули.

- Домой. Вас отвезут домой, - повторяет и повторяет он. – Всё позади, мы пришли за вами.

Падает на плечи капюшон, открывая лицо мужчины – молодое, чисто выбритое, с изуродованной шрамами от ожогов левой щекой. Светлые волосы коротко острижены, лишь прикрывает шрамы длинная чёлка. Старшая девочка хочет что-то сказать ему, но в этот момент распахивается дверь, и маленькая подвальная комната наполняется людьми в серых мундирах. Сутенёру тут же заламывают руки за спину, чей-то ботинок лупит его по почкам, вызывая вопль злой, отчаянной боли. Девочки снова принимаются орать, младшая плачет и так отчаянно царапает протянутые к ней руки полицейских, что на неё приходится накинуть сорванную с кровати простынь. Последним в подвал входит немолодой полицейский с острым взглядом и забранными в хвост тёмными волосами с проседью.

- А ну, цыц! – перекрывая шум, начальственно рявкает он.

Вопли тут же смолкают, девочки лишь всхлипывают и прячутся друг за друга – словно они только что осознали свою едва прикрытую драными рубашонками наготу. «Серые мундиры» расступаются перед начальником полиции, тот подходит к лежащему на полу сутенёру, удовлетворённо хмыкает.

- Брессон, Дюпюи, отвезите детей в участок, - распоряжается руководство. – Остальные наверх, пакуйте всех, кого уложили.

Подвал быстро пустеет. Остаются лишь начальник полиции и светловолосый парень. Молодой человек садится на койку, закрывает лицо ладонями.

- Бойер, пошли уже, - окликает его полицейский. – Тут дышать нечем, аж блевать тянет.

- Идите, - глухо отвечает он. – Я ещё не закончил.

«Серый мундир» пожимает плечами и покидает подвал. На пороге оборачивается и негромко говорит:

- Спасибо, Советник. Без тебя мы бы сюда не попали. И это… Смотри, не забей тут никого насмерть. Хоть они это и заслужили.

***

Предрассветный осенний Азиль – город, населённый призраками. Холодные струи дождя делают единым серым и аморфным всё. Силуэты домов теряют чёткость, уходит граница между небом и землёй. Шёпот дождя маскирует все звуки, и уже непонятно, то ли мерещатся тебе неясные далёкие голоса, то ли действительно кто-то зовёт, пытаясь докричаться издалека.

«Где это – «далеко»? – думает Жиль, стоя в луже посреди улицы и запрокинув лицо к небу. – Это во времени? В пространстве? В этой ли жизни? И кто дальше: люди, что живут рядом с тобой или те, что скрыты за серой завесой «никогда»? Как там, в этом самом «далеко»? Счастливы ли дети или точно так же, как здесь, их продают богатым уродам за пачку купонов собственные матери? У всех ли там, в «далеко», есть те, кто ждёт их дома?»

Дождь барабанит по его сомкнутым векам, сжатым губам. Течёт за шиворот, хлюпает в промокших ботинках. Октябрь баюкает Советника Бойера в холодных объятьях, словно пытаясь сделать частью себя. Ещё одним серым, размытым силуэтом. Жиль делает шаг, спотыкается, и с трудом удерживается от падения.

- Ч-чёрт… - вырывается у него.

Высотки Третьего круга осуждающе глядят на Советника слепыми спящими окнами. Их контуры расплываются в струях дождя, дрожат, будто подернутая рябью водная гладь.

- Ещё немного – и меня укачает, вот так вот, - бормочет Жиль.

Пошатываясь, он подходит к щербатым ступенькам подъезда одной из высоток и садится. Пытается закутаться в плащ, чтобы согреться, но тот промок насквозь. Бойер прижимает руки к груди, сутулится и закрывает глаза. И снова видит грязные простыни на койках в душном подвале, красные полосы от ошейников на шеях девочек, и ту жуткую тупую обречённость во взгляде, с которым одна из малышек раздвинула ноги.

Тошнота накрывает девятибалльной волной, Жиль кашляет, давясь спазмами. И вдруг слышит рядом знакомое чириканье.

- Сури?..

Кот возникает прямо из пелены дождя и запрыгивает Советнику на плечи – сухой, тёплый, тяжёлый. Когтит мокрый плащ, трётся об затылок Жиля. Парень скидывает капюшон, и кот принимается вылизывать ему ухо.

- Дружище, - улыбается Советник, тянется погладить любимца.

Пальцы ловят пустоту. Плечам снова легко, а Сури вышагивает перед Жилем, то и дело заглядывая тому в лицо. Зовёт за собой. Бойер встаёт и шатаясь, следует за котом.

Ни о чём не думать. Идти за Сури. Дышать и считать шаги.

- Прости. Ты здесь. Я иду, - шепчет Жиль еле слышно. – Веди, кот. Всё равно куда, только уведи меня отсюда.

Сури ведёт его прямыми улицами Третьего круга, через КПП с грустным, мокрым охранником, потом по мосту через Орб, мимо спящего здания Собора, дальше через парк Второго круга. Пахнет прелой листвой и почему-то морем. Кот уверенно шлёпает по лужам, изредка чирикая, когда усталый Жиль начинает отставать.

Когда сквозь пелену дождя начинают проступать силуэты двухэтажных домов-коттеджей за городским парком, Сури вдруг исчезает. Парень зовёт его, но кота нигде нет. Бойер мечется по улице, заглядывает в палисадники, осматривает деревья, но не находит Сури.

- Кот! Это не смешно! Где ты? – зовёт Жиль.

Ему почему-то страшно. Чувство нереальности происходящего накатывает, мешает думать. Очень важно сейчас найти Сури. Отчего-то только это сейчас важно. И он ищет, бродя от дома к дому, зовёт, зовёт…

На втором этаже предпоследнего дома на улице загорается свет. В окне мелькает женский силуэт, колышется занавеска. И вот уже распахивается входная дверь, выпуская под проливной дождь хозяйку – девушку с тёмными прямыми волосами до плеч, босую, в накинутом поверх ночной сорочки плаще. Девушка сбегает по ступенькам крыльца, бежит к Жилю.

- Месье Бойер, - зовёт она. – Это вы? Вы ко мне?

Советник спотыкается, с трудом удерживается на ногах. Обращает к девушке бледное лицо, выражение которого заставляет хозяйку охнуть.

- Диди, - произносит Жиль, глядя куда-то в пустоту. – Я Сури ищу. Вот так вот.

- Су-ри?.. Пойдёмте-ка в дом, Советник.

Она берёт его за руку и уводит за собой – легко, как ребёнка. В прихожей запирает дверь, включает свет, сбрасывает плащ. Жиль путается в мокрых рукавах, чертыхается, пытается снять ботинки, запинается и почти падает. Диди внимательно и хмуро наблюдает за его пассами, потом тихо произносит:

- Позвольте, я помогу.

Пока девушка возится с промокшей обувью Жиля, в конце коридора приоткрывается дверь, пропуская заспанную толстушку лет двадцати.

- Ой… Ого… - мямлит она. – Здравствуйте, Советник Бойер.

- Эжени, иди досыпай. Я справлюсь, - уверенно отправляет её обратно Диди. И спрашивает Жиля: - Простите, Советник… Что случилось? У вас кулаки разбиты.

- И пьяный, - бурчит Жиль виновато.

- Да. Таким я вас ни разу не видела.

Он мотает головой, отворачивается.

- Я пойду.

- Ну уж нет! – решительно заявляет Диди. – Поднимайтесь наверх, Советник. Сможете?

Бережно направляемый девушкой, придерживаясь за перила лестницы, где двое могут разойтись с трудом, Жиль поднимается на второй этаж. С одежды падают капли воды, и Советнику становится стыдно ещё и за сырость в доме.

- Ди, я потом тебе пол помою…

Она молча открывает дверь ванной, щёлкает выключателем.

- Раздевайтесь, месье Бойер.

Шумит, наполняя ванну, вода. Жиль сбрасывает на табурет в углу тонкий шерстяной свитер, стаскивает вместе с трусами облепившие ноги мокрые брюки. Пол скользкий, и в голове одна мысль: вот нелепо будет грохнуться-то… хотя пару раз они с Диди падали тут, но ничего, кроме взрыва хохота у обоих, это не вызывало.

В свете маленькой лампы тело девушки сквозь ночную сорочку являет все свои приятные изгибы и округлости, но сегодня Жилю как никогда хочется закрыть глаза и просто не видеть. Он забирается в тёплую ванну, садится, обхватив колени, и утыкается в них лбом. Заботливые руки ловко касаются его плеч, растирая кожу мочалкой. Диди молчит, она умница, всегда знает, когда слова не нужны. Никто, как она, так не умеет слушать и уютно безмолвствовать рядом.

Девушка прерывает тишину, лишь дойдя до разбитых костяшек пальцев Жиля:

- Советник, позвольте, я обработаю?

- Не надо. – Он откидывается в ванне и забирает мочалку, не открывая глаз. – Я отмою сам. Не стоит беспокоиться.

Диди присаживается рядом.

- Что-то случилось? Не просто драка же, верно? – тихо спрашивает она.

Жиль молчит. Нет, это не его нежелание отвечать. Просто не идут слова, чтобы высказать всё, что он чувствует. Перед глазами стоит и не желает исчезать маленькая тощая девочка в рваной рубахе и с красной полосой от ошейника.

«Месье, вы истинный гурман! Эти малышки так нежны, хрупки и прекрасны, что содержать их – о-очень дорогое и сложное дело! Мы заботимся о их здоровье и питании, месье. Только что не выпускаем гулять, потому деточки очень скучают. Они будут рады гостю, месье! Они обожают гостей, вы сейчас увидите, что они умеют, наши котятки… Особенно старшая, её ротик просто волшебный!..»

Кулаки Жиля Бойера превратили слащавую рожу сутенёра в кровавую кашу. Не считая сломанных пальцев и выбитых зубов. Дальше сотрудники Канселье оторвали Жиля от этой мрази, оттащили в сторону и силком влили в рот Советнику два стакана крепкого спиртного.

Горло стискивает болезненным спазмом, и Жиль неожиданно для себя всхлипывает – и тут же плещет в лицо водой, чтобы Диди не успела увидеть, не успела понять, что он…

- Что с вами? Вы плачете?

- Я шёл за Сури. И он пропал, - хрипло отвечает он.

- Месье Бойер… его нет. – В мягком голосе Диди звучит сожаление и искренняя грусть. - Мы вместе хоронили его у меня за домом три месяца назад. Простите.

И тут Жиля прорывает слезами и словами разом.

- Там были дети… Дети… В подвале, среди белья, воняющего мужским потом, девочки в ошейниках. Диди, я знал, что мы ищем, но… но я не думал о том, что увижу такое!!! Элитный бордель, вход только для господ… Я туда пошёл как клиент, и… Как такое вообще может твориться, Ди? Это же совсем дети, как можно… Они ростом-то мне едва до локтя! Их продают, как товар, как вещи… Ди, я не знаю, что с этим делать! Как это прекратить? Это третий притон за последний год, третий… Только теперь я увидел это своими глазами… Кто те ублюдки, под чей спрос существует такое? Детей… как можно… Да господи боже!!!

Он бьёт кулаком по ванне, оставляя красные брызги. Диди не выдерживает. В чём была, запрыгивает в ванну, обнимает Жиля, прижимает к себе, баюкая, шепча что-то успокаивающее. Вода плещет через край, Эжени точно будет орать, да наплевать, тише, тише мой хороший…

За окном брезжит серый октябрьский рассвет. Жиль Бойер спит, бессильно вытянувшись в постели Дидиан Сенар. Девушка лежит рядом и едва касаясь, поглаживает татуировку на его левом плече: словно настоящим металлом серебрится оборванный над локтем рукав из мелких круглых звеньев, скрываясь на надплечье под напластанными друг на друга пластинами и заканчивающиеся ещё одной, бронёй прикрывающей грудь. Там, где плечо Советника Бойера покрыто шрамами, металл доспеха бугрится, как измятый.

- Ты закрыт бронёй, даже когда обнажён, Жиль, - одними губами произносит Диди. – Даже от меня.

Монотонное поглаживание усыпляет и её саму. Она прижимается к горячему мужскому телу под одеялом, касается поцелуем шеи Советника Бойера и погружается в короткий, тревожный сон.

В нём она стоит посреди комнаты перед Бастианом Каро. Ей страшно и стыдно, и полыхают румянцем щёки, и наворачиваются на глаза слёзы. И она может отказаться от предложения, что он сделал ей минуту назад, но… Она могла бы, если бы оно ещё не прозвучало. Или если бы не Каро явился сам в её дом. Она так боится бывшего Советника, с его спокойным, монотонным голосом, что может лишь кивать, соглашаясь.

- Твоя задача – обрабатывать его до такого состояния, чтобы он без сил падал, - прохаживаясь перед трясущейся от страха Диди, распоряжается Каро. – Кто ты у нас? Ботаник? Цветочница, значит. Ты должна стать самой распутной в городе шлюхой, самой угодливой и голодной. Лишь бы он приходил к тебе с любыми своими проблемами, а уходил с пустой головой. Ты поняла, за что я тебе платить буду?

Она кивает, опускает глаза.

- Отлично. И главное: не вздумай к нему привязываться, ясно? Ты – его шлюха, не более. Только на «вы» и «Советник». Ясно?

- Да, месье Каро.

- Так. Ещё. Никаких беременностей.

На стол рядом с пачкой купонов ложится полотняный мешочек с прикреплённым листом бумаги.

- По одной пилюле каждый раз после секса. Это понятно?

- Понятно, месье Каро.

Он сдержанно улыбается, оглаживает аккуратно подстриженную бороду.

- Молодец. И последнее. Чтобы ты чётко понимала, кто есть кто. Раздевайся и вставай на четвереньки. Быст-ро.

***

Дом Дидиан Жиль покидает, едва проснувшись. Ди хлопочет на первом этаже в маленькой кухне, готовит нехитрый завтрак. Жиль наспех умывается, натягивает сырую одежду и почти бегом направляется к выходу. Пока он шнурует ботинки, в прихожую заглядывает соседка Диди.

- О-ля-ля, Советник! Доброе утро!

- Привет, Эжени, - бросает он, не поднимая на неё взгляда; пышнотелая крашеная хной девица раздражает его своим излишним любопытством.

- Как-то у вас слишком тихо было сегодня.

И наглостью.

- В молчанку играли, - цедит сквозь зубы Жиль. – Это всё? Я пойду. Доброго дня.

Наскоро затянув шнуровку правого ботинка, он выходит из дома. Надо было попрощаться с Диди, но мысль о том, что он явился к ней пьяным, жжёт стыдом. Он оставил девушке записку на подушке с обещанием вернуться и перемыть в доме все полы и починить всё, что Ди сочтёт подлежащим починке. Лучше было бы, конечно, пригласить её куда-нибудь погулять. Барабанщиков послушать. Или в библиотеку Университета. Но Жиль точно знает, что Дидиан откажется.

Поначалу, когда пять лет назад они начали встречаться, он думал, что девушка его стесняется. Но быстро понял, что это не так. Скорее, она стеснялась себя рядом с ним. И тогда он прекратил попытки вывести Диди в люди, познакомить с семьёй и просто выманить из дома. А позже и вовсе решил, что держать их отношения в тайне – лучший вариант. Так безопаснее. Для девушки - прежде всего.

За калиткой коттеджа Дидиан и Эжени Жиль сразу переходит на бег. Во-первых, он опаздывает на работу, во-вторых, надо заглянуть в Собор переодеться, а в-третьих, на пробежке проще ни о чём не думать.

Ни о Сури, которого он точно видел, слышал и гладил.

Ни о девочках в тёмном, пропахшем плесенью подвале.

Ни о разбитых кулаках.

Ни о своей безобразной пьяной истерике в объятьях Дидиан.

Хватит, Жиль. Держи ритм и дыши. Слушай, как хлюпают промокшие ботинки.

Спешат по хмурым осенним улицам утренние люди. Кто на работу, кто домой после ночной смены, кто-то в Собор. Жиль, выходит, по всем трём направлениям разом. В воздухе разлит терпкий аромат листопадной горечи – это парк готовится к зиме. Бойер читал в ботанических книгах, что до войны на территории Азиля листопадных деревьев почти не было. Были другие – с длинными жёсткими листьями на высоких стволах. Но основатели Азиля высадили в парке именно листопадники. Они эффективнее синтезировали кислород, помогали работе Купола. Вот и теперь листопадники царят во всём центре города, полыхают в октябре роскошными багряно-рыжими кострами, тянутся к зимнему небу чёрными мёртвыми ветвями, а в марте снова принимаются зеленеть.

Жиль останавливается перевести дух. Стоит, глубоко вдыхая запах прелой листвы с тонким-тонким далёким отголоском дыма, и ловит себя на том, что высматривает в переплетении ветвей столетних деревьев Сури.

А его нет. Его нет с середины лета. И он, Жиль Бойер, до сих пор отказывается в это верить.

Мимо проезжает велорикша, звенит в колокольчик, и этот звук заставляет молодого Советника вздрогнуть и снова бежать. На этот раз он не останавливается до самого Собора. Поднимается по каменным ступеням, разувается в притворе и спешит в свою келью в глубине коридора второго яруса. Сорвать с себя сырую одежду, надеть чистое, обуться в сухое – дело пары минут. Бросить короткий взгляд на пустую кошачью лежанку в углу. И долгий – на лист сероватой бумаги в изголовье узкой койки.

На листе рисунок. Набросок, сделанный одиннадцать лет назад Жаком Фортеном. С картинки смотрит скуластая девушка-японка с тёмными волосами, собранными в аккуратный пучок на затылке. Спокойный, умиротворённый взгляд, в глубине которого таится лёгкая грусть. Прямая линия губ. Тонкая прядка, что выбилась из причёски, и поправить которую всякий раз тянется рука. Прикорнувший у плеча японки светловолосый худенький подросток с прикрытой чёлкой левой щекой – он, Жиль Бойер.

- In nomine Patris, et Filii, et Spiritus Sancti. Amen[i][1]… - шепчет Жиль, полуприкрыв глаза, трижды осеняет себя крёстным знамением и выходит из кельи.

Вот уже десять лет он просит Бога только за неё. Первые пять лет он молился за Акеми истово, порой до слёз. Постепенно болезненное, невыносимое чувство, так похожее на одержимость, ушло. Уступило место ритуалу. Дважды в день. Где бы он не находился. "Господь мой, пастырь мой, сбереги Акеми. Я верю, что ты видишь нас всех. Узри и её. Спаси и сохрани…»

В Ось Советник Бойер приезжает к десяти часам. К счастью, сегодня не тот день, когда Совет собирается на совещания. Значит, предстоит спокойная, рутинная бумажная работа с отчётами и докладами подчинённых. Большая часть Советников предпочитают эти дни проводить где угодно, только не в Оси. Но не Бойер.

Жиль поднимается в свой кабинет на четырнадцатом уровне, садится на подоконник и принимается за чтение отчётов и газет. Новости, сводки, таблицы… Цифры перед глазами расплываются, концентрировать внимание очень тяжело. Мысли то и дело возвращаются к прошедшей ночи. Натёртые багровые полосы от ошейников на нежных детских шеях, вонючие простыни, порванные рубашонки…

- Работай! Дети в безопасности, ты сделал всё как нужно, - одёргивает себя Жиль и заново вчитывается в бумаги.

Достать с полки толстенную папку с прошлогодними сводками по урожаям. Разложить на столе итоговые таблицы. Что он выверял позавчера? Сою, кукурузу, картофель – точно. По яблокам и винограду пока нет данных за этот год, надо посмотреть, что доставили свежего. Ага, сахарная свекла, рожь, овёс. Жиль перекладывает сшитые суровой ниткой отчёты из стороны в сторону, отбирая нужное. Достаёт из ящика стола чистые листы, линейку, грифель. Чертит таблицу, с помощью которой предстоит анализировать количество посаженного, собранного, отобранного для высадки в новом сезоне, запасённого на зиму, выданного людям за работу сразу… Сделать поправку на растащенное – просто чтобы представлять себе реальное количество, а не то, что выходит по бумагам. Увидеть ошибку в таблице, вспылить, переделать и пересчитать заново…

Тень от грифеля медленно перемещается по бумаге, отмеряя проведённые в кабинете часы. За дверью слышатся шаги, голоса, открываются и закрываются двери лифта. Ось оживает, управленцы прибывают на рабочие места. Первое время юного Советника Бойера возмущало то, что элитарии заходят на работу на пару часов. Час до обеденного перерыва, час после. «Что можно успеть за такое короткое время? – спрашивал Жиль у Бастиана. – Как можно отвечать за что-то, во что ты даже не вник? Ну невозможно же за два часа в день изучить всё, что касается вверенной тебе области! Или это я тупарь, а кругом все гении?». Бастиан Каро в ответ на это невесело усмехался и подкидывал молодому Советнику на стол ещё пару отчётов.

От писанины сводит пальцы. Неудобный грифель крошится, Жиль невольно растирает его по бумаге ребром ладони. Смотрит на перепачканные листы, невольно вспоминает подзатыльники от Каро, заработанные за грязь в документах.

«Древние говорили, что бумага всё стерпит, - монотонно отчитывал его Бастиан. – Допустим. А стерпят ли люди, если из-за твоей ошибки получат еды в десять, сто раз меньше? Ну, ты грязь развёз, и в числе появилась запятая. Например, в количестве сои, отписанной за месяц твоему любимому второму сектору. А так как грязь у тебя в бумагах повсюду, запятая возникла не только в сое. Ещё и в курятине. И ты молодец, заморил голодом вверенный тебе сектор. Или не заморил, но здорово подорвал трудоспособность населения».

Этой короткой речи оказалось достаточно для того, чтобы Жиль проникся и по десять раз переписывал замаранное начисто. Вот и сейчас в мусорное ведро летит уже третий скомканный лист.

Когда Жиль, сосредоточенно хмурясь и прикусывая губу, сводит последний отчёт, в дверь негромко стучат.

- Месье Трудоголик, вы ещё тут? – вопрошает из коридора знакомый баритон.

- Матье, заходи, не заперто! – откликается Жиль.

В приоткрытую дверь заглядывает веснушчатый, вечно взъерошенный Матье де Ги. Жиль не перестаёт удивляться тому, насколько нелепо сидят на Советнике де Ги строгие костюмы. То брюки коротки, то пиджак скособочило. Зато всегда одет так, как требует негласный этикет Ядра. И из всей «золотой молодёжи» это единственный друг Жиля.

- Заходи. Я уже заканчиваю.

Тридцатитрёхлетний де Ги поднимает с пола и ворошит упавшие свежие газеты.

- Судя по всему, ночка у тебя выдалась бурная, - усмехается Матье, разглядывая исподтишка профиль Жиля. – Куда вы там с Канселье веселиться ходили?

В ответ Жиль молча вытягивает одну из газет и суёт де Ги передовицу.

- «В Третьем круге арестованы торговцы детьми»? Ого. Малявок заставляли бесплатно работать?

- Читай.

На несколько минут воцаряется тишина. Жиль наконец-то заканчивает отчёт и теперь наблюдает за лицом де Ги. Он то хмурится, то кривится гадливо.

- Какая мерзость, - подытоживает он и откладывает газету. – Сравнения не подберу, насколько отвратительно.

- Вот так вот. И ведь это кто-то из Ядра туда наведывается. Матье, «вход только для господ». У меня до сих пор эти дети перед глазами. Кто-то из «золотой тысячи» содержит эти притоны. Полиция их находит, ликвидирует, но почти тут же появляются новые. С девочками лет восьми. И как…

- Стоп! – решительно обрывает его де Ги. – Или меня стошнит прямо здесь. Я не хочу это обсуждать, от слов толку ноль. Если чем могу помочь конкретно – скажи прямо. Но не изводи меня подробностями. О! Моя очередь развлечь тебя прекрасной историей. Или ты в курсе, что твоя племянница отмочила на банкете у Кариньянов?

Жиль пожимает плечами и принимается раскладывать на столе папки с документами. Матье закидывает ногу на ногу и с усмешкой повествует:

- Сперва это было «я уже взрослая, мне можно всё». Девочка всосала полбутылки красного сухого вина, пока Бастиан общался с кем-то в соседней комнате. Прилегла мирно на диванчик, и всё бы на этом закончилось, если бы дитятко не услышало сказанное отцом: «Амелия вот-вот войдёт в брачный возраст, задумываюсь о её замужестве».

- Бля… - непроизвольно ляпает Жиль.

- Примерно, - кивает Матье. – А теперь представь это себе в красках: эта недоросшая гарпия врывается в банкетный зал – босая, корсет сбекренился, юбки мятые, на си… груди винное пятнище. И визжит так, что свет мигает. Если убрать отборный мат, общий смысл визга – пойдите прочь, здесь нет ни одного достойного моей дырки.

Жиль прикрывает ладонью глаза и беззвучно смеётся. Матье продолжает:

- Бастиан остолбенел. Сперва извинился перед присутствующими, потом велел доченьке захлопнуться. Вежливо так, сдержанно. Но малолетнюю пьянчужку это не остановило. Она пошла всем высказывать своё нелестное мнение. Повезло тем, кто успел выйти из зала, потому что языкастая девка выкладывала о каждом, кто под руку попал, всю правду. Откуда она столько знает – понятия не имею.

- Ты-то под раздачу не попал? – осторожно спрашивает Жиль.

- Не, я вовремя отошёл подальше, - отмахивается Матье. – Короче. Каро ловил свою дочь минут пять. И когда, наконец, поймал, ему аплодировали все присутствующие.

- Да уж, сильна веснушка… Впрочем, Бастиан её сам спровоцировал. Разговоры о браке мгновенно выводят её из себя. Когда она лет в десять заявила, что замуж ни за что не пойдёт, мы посмеялись. Кто ж знал, что она серьёзно. Кстати, ты сейчас куда?

- В Третий круг. Не помню, в какой сектор, блокнот в машине валяется. Надо глянуть, что там с работой по расчистке обвала. Ну этого, где труп ребёнка нашли. Ты знаешь, недели две назад.

- Седьмой сектор, линия четыре.

- Да с таким другом и блокнот не нужен! – просияв, восклицает де Ги. – Тебя подвезти?

- Угу. Овощехранилище как раз по пути.

***

- Добрый день. Я хочу поговорить с Жаном Руа.

Тон Жиля одновременно доброжелательный и требовательный. Работники овощехранилища поглядывают с опаской на смутно-знакомое лицо высокого парня, одетого в потёртые джинсы и жилет-безрукавку. Джинсы до колен забрызганы грязью, светло-пшеничные волосы мокры от дождя. С одной стороны, начальство так не выглядит, а с другой стороны, слишком уж визитёр в себе уверен для простолюдина.

- А кто спрашивает-то? – хмуро интересуется упитанный брюнет лет сорока в добротной куртке, отороченной кроличьим мехом.

- Жиль Бойер спрашивает. Вы Руа?

- Ну, допустим, я.

- Без «допустим». Вы управляющий?

- Ну, я.

- Ну, раз пока ещё вы, сопроводите меня по хранилищу, - сухо распоряжается Жиль.

Управляющий всё ещё стоит на месте, но уверенности на его лице уже меньше. Жиль помнит, что о дурном нраве Жана Руа ему говорил ещё Гайтан, родня которого здесь работает.

«Значит, любезности оставим на потом», - решает Жиль и торопит управляющего:

- Мы так и будем стоять?

- Меня не предупредили о проверке, - мрачно цедит Руа. – Вы вынуждаете меня бросить срочные дела.

Люди, что только-только сновали вокруг, вдруг исчезают, как по команде. Остаются только грузчики, толкающие от входа по рельсам и настилам вагонетки, наполненные овощами. В воздухе стоит запах сырой земли, высоко под потолком жужжа, мигает лампа.

- Я никогда не предупреждаю. - холодно произносит Жиль. - Ведите.

Управляющий молча шагает впереди по длинному коридору. Жиль идёт в полушаге от него, поглядывая по сторонам, сдержанно здоровается с встреченными по пути работниками.

- Месье Бойер, - нарушает молчание Руа. – С чем связана поверка? Были какие-то жалобы?

«Вот прям всё тебе сейчас выложу, ага, - с долей злорадства думает Жиль. – Ты ж потом на людях отыграешься».

- Ни с чем. Это моя работа, - отвечает он и добавляет: - У развилки коридора налево.

- Советник, нам не туда, - возражает Руа. – Мой кабинет…

- Я знаю. Меня интересует не документация, месье Руа. И не хранилище Ядра и Второго круга. Мы идём в сортировочную и на нижний уровень.

Левый коридор ведёт под уклон. Жиль непроизвольно прибавляет шагу, идёт параллельно с управляющим. Позади громыхает гружёная вагонетка, слышен окрик: «Дорогу!». Молодой Советник отступает к стене. Двое мужчин провозят вагонетку с картофелем мимо, старательно оттягивая её на себя – чтобы не разгонялась под откос. Жиль бросает на содержимое вагонетки быстрый взгляд, удовлетворённо отмечает: клубни крупные, здоровые. Второй урожай этого года удался. Остаётся убедиться в том, что он правильно хранится и распределяется справедливо.

«Проще разбирать завалы и помогать Матье чертить планировку новой застройки Третьего круга, - подавив вздох, думает Жиль. – Прав был Каро, когда говорил, что самое трудное и неприятное в нашей работе – общение с мелким начальством. С первого взгляда же ясно, кто работает, а кто жопу растит. Но нет, будут до последнего жирами трясти и орать, что самый честный, самый заботливый… Особенно когда все факты утверждают обратное».

Больше всего Жиля раздражает, когда годами растящие зады в креслах начальники смотрят на него, как на назойливого сопляка. Думают, что он ничего не смыслит в том, что приходит инспектировать. Тем приятнее их разочаровывать. Лет пять назад Гайтан шутил, что Жиль охотнее общается с посевами и фруктовыми садами, нежели с людьми. Молодой Бойер обычно пожимал плечами и говорил: «С ними проще. Как к ним относишься, так они и отвечают».

Навстречу толкают ещё одну вагонетку, полную крупных клубней свёклы. Руа прибавляет шагу, сворачивает за угол. Жиль следует за ним, и вскоре оказывается посреди подземного ангара, в котором расположен сортировочный цех. Стайка девушек ловко разбирает содержимое подвозимых вагонеток. При виде Советника они дружно кланяются, щебечут приветствия. Жиль тепло улыбается, желает им доброго дня.

- Много картофеля на посев? – спрашивает он у молодой женщины с нашивкой старшей работницы смены на рукаве.

- Нет, месье Бойер. Нам велено брать самый мелкий, его мало, - отвечает она, вытирая грязные руки фартуком.

Жиль склоняется над вагонеткой, выбирает несколько картофелин, показывает женщинам:

- Такую можете тоже на посев.

- Мы такую откладываем для Третьего круга, - говорит одна из девушек с косами, убранными под косынку.

- Чьё это распоряжение? – хмурится Жиль.

Девушка в косынке бледнеет, бросает жалобный взгляд на управляющего Руа и возвращается к сортировке картофеля. Жиль внимательно осматривает помещение, кивает сам себе. «Значит, моё требование проигнорировали. Элите лучшее, а кормильцам по-прежнему что похуже».

- Всё в порядке, Советник? – спрашивает управляющий.

- Дальше, - игнорируя вопрос, распоряжается Жиль.

В помещении, где хранится урожай овощей, Бойер становится мрачнее тучи.

— Это что? – спрашивает он, касаясь рукой стены. На пальцах остаётся влага.

— Это конденсат, Советник, - отвечает Руа. – Набегает за день из вытяжки. На качестве овощей оно не сказывается.

«На качестве провизии для Ядра, - уточняет про себя Жиль. – Изворотливая ты сволочь, Руа. Обходишь распоряжения Совета, плюёшь на правила хранения, вовремя о неисправностях не сообщаешь… Нехорошо».

В приглушённом освещении плохо видно содержимое металлических клеток, стоящих длинными параллельными рядами в три яруса. Жиль проходит по ангару, присаживается на корточки, касается рукой пола. Замечает, что нижний ярус клеток находится прямо на полу, а не на настиле. Принюхивается: во влажном воздухе чувствуется запах гниения.

- Включите дополнительное освещение, - требует Жиль.

Руа зовёт кого-то из рабочих, тот поворачивает рубильник, и ангар заливает ярким электрическим светом. Не говоря ни слова, Жиль быстро обходит ряды клеток, наугад достаёт несколько картофелин и клубней свёклы, заглядывает в контейнеры, хранящие засыпанную песком морковь. К ожидающему у выхода управляющему Жиль возвращается с добычей: несёт полные горсти гнилого картофеля. Дорогу Советнику перебегает крыса: здоровая, жирная. Единственного взгляда в лицо Жиля достаточно для того, чтобы Жан Руа окончательно растерял былой напор и сник.

- Никаких объяснений, - отрезает Советник Бойер, видя, что Руа собирается что-то сказать. – Я вижу, чем по вашей милости питается Третий круг. Вы хотели проводить меня в свой кабинет? Самое время это сделать. И вызовите своего заместителя. Немедленно.

В кабинете Жиль сваливает гнилые клубни на стол, требует бумагу и грифель. Серый лист быстро покрывают ровные строки. Почерк у Советника мелкий, буквы острые, аккуратные. Число, подпись – и приказ об увольнении Жана Руа из-за профнепригодности и невыполнения распоряжений Совета ложится в руки заместителя управляющего, а Жиль принимается за второе распоряжение.

- Руа, подпишитесь здесь, - две минуты спустя требует он.

Сникший окончательно управляющий пробегает взглядом по строчкам, бледнеет.

- Месье Бойер, я не подпишу… У меня семья…

Жиль берёт картофелину в правую руку, демонстрирует Руа.

- Я не собираюсь кормить этим вашу семью. Всего лишь Ядро.

- Месье Бойер, но… как можно? Простите, но я не могу это подписать!

Голубые глаза Жиля зло щурятся, губы презрительно кривятся.

- Почему же? Вы можете позволить пичкать дерьмом основную часть населения, не так ли? В Ядре живут точно такие же люди. Теперь гнильё пойдёт и на их столы.

Раздавленный в кулаке клубень брызгает в стороны вонючими ошмётками.

- Я скот запрещаю кормить этой дрянью, - цедит Жиль сквозь зубы. – Но вы же тут бог, да, Руа? Поднять клетки с пола, на который течёт из неисправной вентиляции, вычистить гнильё вместо того, чтобы закрывать на это глаза – не это ли ваша работа? Нет? А чем вы тогда здесь занимались?

- Советник, я всё исправлю. Я немедленно распоряжусь… Люди будут до утра перебирать…

- Нет. Более вы здесь не распоряжаетесь. Подписывайте приказ и освобождайте кабинет.

Руа смотрит в пол, сжимая кулаки. «Рыпнется – в рожу дам, - мрачно думает Жиль. – Не впервой уже». Время тянется.

- Хорошо, - нарушает молчание Советник. – Можете не подписывать. Приказ пойдёт за моей подписью. Месье заместитель, извините, ещё не запомнил ваше имя. Пожалуйста, проконтролируйте выполнение распоряжения.

Жиль коротко кивает, показывая, что разговор окончен, и выходит из кабинета управляющего. На душе у молодого Советника на редкость гадостно.

«Почему, стоит кому-то сесть на распределение хоть каких-то благ, всякий раз начинается одно и то же дерьмо? Халатность, стремление выслужиться перед верхами, наплевательское отношение к своим работникам… Если ты тут бог, почему ведёшь себя как последняя жадная тварь? Это сложно – поддерживать порядок, раз в неделю обходить своё предприятие? Это сложно – не сортировать куски на получше и похуже, а одинаково хорошо содержать запасы для всех людей Азиля? Хорошо, ну, убрал я этого Руа… а тот, кто теперь встанет вместо него – он будет лучше? Я восьмой год обхожу продовольственные склады с проверками, и почти каждый раз одно и то же. Сперва всё идёт отлично, но через год-два начинается заново. Увольняю, ставлю другого… Или это моя вина? Что я не так делаю? Кто мне подскажет?..»

Из овощехранилища Жиль направляется в управление полиции. Чувствует потребность поговорить с Канселье, узнать о судьбе спасённых девочек, но начальника на месте нет. Дежурный офицер отчитывается:

- Занят на выезде. Вам велел доложить, что дети в приюте, с ними работают психологи и врачи. Месье Бойер, вы что-то хотели передать?

- Передайте, что я заходил, - коротко отвечает Жиль и покидает здание полиции.

Домой. Принять холодный душ, перекусить хоть чем-нибудь и ненадолго забыться сном. Сбросить накопленное раздражение, перевернуть страницу уходящего дня. К утру должно стать легче.

У Собора Жиль обнаруживает Сельена Лефевра. Тот стоит, сунув руку в карман утеплённой искусственным мехом куртки, и курит. Судя по окуркам, валяющимся на ступенях соборной лестницы, Советник Лефевр здесь торчит давно.

- Явился, бродяга? – раздражённо кидает он вместо приветствия. – Заставляешь себя слишком долго ждать.

Жилю очень хочется пройти мимо. И уж точно не приглашать Лефевра пройти с ним в Собор. Поэтому он останавливается рядом с Советником.

- Чаще надо бывать на работе, - сухо говорит он Сельену. – Я всегда на своём месте.

- На своём ли?

Бойер привык пропускать подколки Лефевра мимо ушей. Потому просто спрашивает:

- Что хотел?

Сельен затягивается, щурит хитрые карие глаза. Щелчком отбрасывает недокуренную сигарету в сторону. И манерно растягивая слова, произносит:

- Ты бы прыть поумерил, а?

- Или что?

- Или однажды споткнёшься. Упадёшь. И будет больно.

Жиль непроизвольно сжимает кулаки. Чувствует, как закипает в нём холодная ярость. «Нет, - одёргивает он себя. – Не смей. Здесь дом Божий. А ты человек. Держи себя в руках». Вдох. Выдох. Не опускаться до уровня Лефевра, не опускаться!

- Кто не падал, тот не поднимался никогда. Вот так вот.

Он проходит дальше, толкнув Сельена плечом. И слышит летящее в спину:

- Придурок. Тебя предупредили: ходи неторопливо.

[1] Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа. Аминь (лат)