Камнеглаз Громи: Гостья из другого камня.

Решение Совета повисло в воздухе пещеры, как ядовитый газ.

— Привести её сюда, — сказал старейшина Беорн. Его голос, обычно глухой, как удар по туго натянутой коже, прозвучал невероятно чётко. — Пусть предстанет пред Советом. Скажет, чего хотят её сородичи. Что она знает. Что скрывает.

Громи стоял, не дыша. В ушах зазвенело. Привести её. Сюда. В святая святых. В сердце горы, куда не ступала нога человека со времён Великой Вражды. Это была не просьба. Это был приговор их тайне. И, возможно, их едва родившемуся чувству.

— Но… "Свод… "— попытался вставить слово Громи.

— "Свод" хранит нас от угрозы, — перебил его отец, Торбин. Он не смотрел на сына. Смотрел куда-то в пространство перед собой. — А что есть большая угроза: человек там, наверху, о котором мы знаем лишь из сказок? Или человек здесь, перед нами, которого мы сможем измерить взглядом, услышать его сердцебиение и понять, что он из себя представляет?

В этом была своя, чудовищная гномья логика. Не доверять отчётам. Увидеть своими глазами. Понюхать. Прощупать.

Бабка Вальда молчала. Её молчание было страшнее любого протеста. Значит, это решение прошло и через неё. Значит, она тоже считала это необходимым. Последней проверкой.

Громи вышел из Зала. Ноги были ватными. Как сказать ей? Как заставить её войти в этот каменный мешок, где на неё будут смотреть десятки враждебных глаз? Как объяснить, что это не приглашение в гости, а допрос? И что от её ответов может зависеть… всё.

Он встретил её у опушки. Солнце садилось, окрашивая её медные волосы в цвет расплавленного золота. Она улыбнулась, увидев его, и эта улыбка стала для него ножом.

— Мне нужно поговорить, — сказал он, и голос его предательски дрогнул.

— Я слушаю.

Он рассказал. Коротко, сбивчиво, как исповедь. Про Совет, про решение, про то, что ей нужно спуститься под землю.

Оля слушала, не перебивая. Улыбка медленно сползла с её лица. Но в её глазах не появилось страха. Появилось то самое упрямое, сосредоточенное выражение, которое он видел у огня.

— И если я не пойду? — спросила она тихо.

— Тогда Совет сочтёт, что нам есть что скрывать. Миссию закроют. А меня… — он не договорил.

— Изгонят? — докончила она за него.

Он кивнул.

Оля долго смотрела на тропинку, ведущую к посёлку. Потом повернулась к нему.

— Ладно.

— Что?

— Я пойду. Но на моих условиях.

— Каких? — он был ошеломлён её спокойствием.

— Во-первых, я не пойду в темноте. Мне нужен свет. Фонарь. Во-вторых, я не пойду одна. Ты идёшь рядом. В-третьих… — она взяла его руку. Её пальцы были тёплыми и удивительно маленькими в его ладони. — В-третьих, ты должен мне обещать. Что если что-то пойдёт не так, ты выведешь меня. Неважно, что скажет Совет. Дашь слово?

Он сжал её руку. Его собственное сердцебиение заглушало все звуки леса.

— Даю. Слово гнома.

Дорога в пещеру показалась ему в тысячу раз длиннее. Каждый шорох, каждый скрип её ботинок о камень отдавался в нём болью. Он вёл её по узкому служебному ходу, мимо цитадели. Но даже здесь, в утробе горы, она держалась прямо. Фонарь в её руке выхватывал из мрака кристаллы в стенах, сталактиты. Она не ахала. Она молча наблюдала. Как исследователь.

И вот он отодвинул тяжёлую, скрипучую каменную плиту — и они вошли в Зал Совета.

Воздух здесь был иным. Густым, напоённым запахом старого камня, дыма, металла и чего-то ещё — многовековой, непоколебимой уверенности. Свет от грибных светильников был тусклым и зелёноватым.

За малахитовым столом сидели девять старейшин. И бабка Вальда на своём месте. Все они смотрели на Олю. Молча. Без выражения. Только глаза — десятки пар острых, блестящих глаз — впивались в неё.

Громи почувствовал, как её рука в его ладони вздрогнула. Но она не отняла её.

Беорн поднялся. Он был похож на древнее изваяние, ожившее на мгновение.

— Человек, — произнёс он. Звук был низким, рокочущим. — Ты пришла в наш дом. Говори. Зачем ты здесь, на нашей границе? Что ищешь?

Оля выпрямилась. Она отпустила руку Громи и сделала маленький шаг вперёд. К свету.

— Я не ищу ничего в вашей горе, — сказала она. Её голос, обычно такой мягкий, прозвучал удивительно чётко в каменном зале. — Я пришла сюда из-за него. — Она кивнула на Громи. — Он стал… вашими глазами наверху. А я… я стала его проводником в нашем мире. Чтобы не было больше камней, брошенных в сердцах. Чтобы не было больше огня.

— Твои сородичи рубят наш лес, — сказал Торбин. Его голос был холодным. — Ломают наши знаки. Они — угроза.

— Они — глупцы, — парировала Оля, не моргнув глазом. — Но не все. Я могу… попытаться управлять их глупостью. Отвлекать. Обманывать. Чтобы они шли не сюда. Это я могу. Это я уже делаю.

В зале пробежал шёпот. "Обманывать своих". Для гномов, чья честь строилась на верности роду, это звучало чудовищно.

— Ты предаёшь свой род ради нашего? — спросила Вальда. Впервые.

— Я защищаю то, что считаю правильным, — твёрдо ответила Оля. — Я защищаю его. — Она снова посмотрела на Громи. — И тишину над вашими головами. Иногда для этого нужно соврать. Или поджечь сухую траву.

Наступила тишина. Старейшины переглядывались. Они ждали слабости, страха, жадности. Они получили холодный расчёт и странную, непонятную преданность.

— А что ты получишь? — спросил один из старейшин, самый старый, с бородой, похожей на седой мох. — Что человеку от нас?

Оля задумалась. Потом улыбнулась. Но это была не та улыбка, что на поверхности.

— Знания, — сказала она просто. — Истории. Как живёт камень. Как дышит гора. И… его смех. Он смеётся нечасто. Но когда смеётся — это похоже на то, как у нас трескается лёд на реке весной. Такого у нас нет.

В этих словах не было ни капли лести. Была простая, невероятная человеческая правда. Она пришла не за золотом. Не за волшебством. Она пришла за… смехом. За историями.

Бабка Вальда медленно кивнула. В её глазах что-то изменилось. Осторожность сменилась… интересом.

— Ты стоишь в сердце нашей горы и не дрожишь, — сказала старейшина. — Почему?

Оля обвела взглядом зал, высокий свод, лики старейшин.

— Потому что я вижу не пещеру, — сказала она тихо. — Я вижу дом. Очень старый. Очень крепкий. В нём живут. Любят, работают, ссорятся. Как у нас. Только… из камня. И мне не страшно в доме. Мне страшно было бы в пустом тоннеле. А здесь — не пусто.

Это было последнее, что нужно было услышать Совету. Не дипломатия. Не клятвы. Понимание. Она увидела в их крепости не логово монстров, а дом.

Беорн поднял руку. Шёпот стих.

— Совет выслушал. Ты можешь идти.

Он не сказал "спасибо". Не сказал "мы доверяем". Но он и не сказал "убирайся". Это был потолок возможного.

Громи вывел её обратно на поверхность. Ночь была уже глубокой, в небе сияли звёзды. У выхода из расщелины она остановилась, сделала глубокий вдох ночного воздуха и обернулась к нему.

— Ну что? — спросила она. И в её глазах снова появилась знакомая, живая искорка. — Пронесло?

Он не сдержался. Он засмеялся. Тот самый смех, похожий на треск льда. И обнял её. Не как союзник. Не как посол. Как Громи. Который только что провёл любимую девушку через адскую кухню своего рода, и она не сгорела.

— Пронесло, — хрипло сказал он ей в волосы. — Они тебя… приняли. Как редкий, непонятный минерал. Который пока решили не дробить.

Оля рассмеялась в ответ, и этот звук растворился в ночном лесу, став частью его шёпота.

Они шли обратно к посёлку, и он понимал, что всё изменилось. Она вошла в его мир. Физически. И не сломалась. Их любовь перестала быть тайной прогулкой у опушки. Она прошла сквозь камень и огонь Совета и вышла с другой стороны — закалённой, настоящей. Теперь их связывало не просто чувство. Их связывало общее пройденное испытание. И молчаливое признание его рода: "Эта — не чужая. Эта — своя. Странная, не гном, но… своя".

В его камнеглазе той ночью появилась всего одна строка, высеченная с невероятной лёгкостью:

"Она вошла в мою пещеру и зажгла в ней свет. Не факел. Другой. От которого даже самый старый камень кажется теплее".

От автора

Этот цикл — мой личный побег из мира больших смыслов.

Это история о простых вещах, увиденных совершенно иными глазами.