Камнеглаз Громи: Подземный след.

Всё началось с мелочи. Вернее, с двух пропаж, случившихся в один день.

У нас пропал юнец по имени Дарни. Ему было лет восемьдесят — совсем малец. Работал в новом штреке у Восточного ручья. Ушёл на смену и не вернулся. Отец его, Громар, сперва ворчал, мол, сбежал на поверхность, как некоторые, но в глазах у него была такая пустота, что все понимали — нет. Не сбежал. Исчез.

А у них, наверху, как сказала Оля, тоже пропал человек. Мужик-геолог, ходил в одиночку возле Старого карьера. Полиция землю рыла, но нашла только его рюкзак. И странный след рядом — будто кто-то волочил тяжёлую поклажу. Но след был мелкий, меньше человеческого.

— Похоже на наш след от тачки, — мрачно сказал я Оле, когда мы встретились у опушки.

Она побледнела.

— Ты думаешь, это… ваши?

— Не наши, — я ткнул пальцем в грудь. — Наши бы просто отогнали. И следы бы заметали. Это сделал кто-то, кому наплевать, что заметят.

Мы договорились, что она спросит в поисковом отряде про геолога, а я попробую разнюхать под землёй. Совет дал мне право на общение, но не дал права совать нос в дела клана. А пропажа Дарни — это дело клана. Тихое, тревожное, о котором не кричат.

Я спустился к Восточному ручью. Штрек был новым, пахло свежей породой и пылью. Я зажёг светильник, стал водить им по стенам. И почти сразу нашёл.

На камне, на уровне пояса, был след. Не от кирки. Камень будто… оплавился изнутри. Не снаружи, как от огня, а именно из сердцевины. Он стал пористым и хрупким, как старая кость. Я отломил кусок — он рассыпался в пальцах в чёрную пыль с едким запахом серы и остывшего металла. Такой магии у нас не было. Это пахло чужим. Пахло Тёмными.

Я спрятал осколок в мешочек и пошёл дальше. На полу, в грязи, отпечатался чёткий след сапога. С узором, которого я не знал. Но размер… Размер был почти как у нашего рабочего сапога. Только подошва была толще, словно для хождения по острым камням.

Сердце упало куда-то в ботинки. Они были здесь. В наших границах.

Оля принесла свои новости. Они были не лучше.

— У геолога в рюкзаке нашли образцы, — сказала она, глядя куда-то мимо меня. — Руду. Но не простую. В лаборатории сказали — в ней аномально высокое содержание какого-то редкого минерала. И… следы органики, которой там быть не должно.

— Органики?

— Да. Как будто… кусочки кожи или волос. Но очень старые. Окаменелые почти.

Мы сидели в тишине. Две пропажи. Два мира. Одна точка на карте — Старый карьер. Под ним — наши Восточные штреки. И чужой след, который вёл вглубь, в давно заброшенные тоннели, что уходили под сам карьер.

— Надо идти туда, — сказала я.

— Одному? — она посмотрела на меня, и в её глазах был уже не страх, а та же решимость, что горела у огня.

— Совету я не скажу. Они велели наблюдать, а не лезть в драку. Если это Тёмные… это выше меня.

— А если там ещё живые? Твой Дарни? Мой геолог?

Она была права. Наблюдать — это когда птицы поют. А когда твоих воруют из-под носа — это война. Тихая, подземная, но война.

— Ладно, — я вздохнул. — Но если что — беги. Твоя задача крикнуть вашим, чтобы копали здесь. Поняла?

Она кивнула. И в тот момент она была не девушкой. Она была союзником. Таким, каким должен быть брат по оружию.

Заброшенные тоннели были самым жутким местом под Седой Горой. Тут не стучали кирки, не гудели печи. Только капала вода, да скреблись где-то в темноте слепые насекомые. Воздух был спёртый и пах тлением.

Мы шли тихо. Я впереди, с гномьим фонарём, прикрытым ладонью. Оля — позади, ступая так аккуратно, как только могла. Её человеческое дыхание казалось мне невероятно громким.

И вот мы вышли в пещеру. Большую. Посреди неё стоял… алтарь. Не наш, не гномий. Груда неотёсанных чёрных камней, сложенных в пирамиду. И от них шёл тот самый едкий запах серы и порчи.

А вокруг алтаря, у стен, лежали фигуры. Закутанные в серые мешки. Неподвижные. Их было шесть. Двое — размером с человека. Четверо — поменьше. С гнома.

— Дарни… — вырвалось у меня.

Я шагнул вперёд, забыв про осторожность. И в тот же миг из тени за алтарём вышли они.

Их было трое. Высокие, в чёрных, словно впитывающих свет, доспехах. На груди у одного горел рубин. Моргрин.

— Маленький посол, — его голос скрипел, как ржавая дверь. — И его… питомица. Как кстати.

— Что вы сделали? — голос Оли прозвучал твёрдо, но я слышал, как в нём дрожит сталь.

— Готовим будущее, дитя поверхности, — сказал Моргрин. — Мир, в котором ваши шумные, жадные племена не будут угрозой. Для этого нужна энергия. Страх. Агония. Они — лучший катализатор.

Он кивнул на фигуры. Я понял. Это не просто пленники. Это топливо. Для какой-то древней, забытой нами магии.

— Совет… — начал я.

— Совет ваших старейшин слеп! — прошипел Моргрин. — Они верят в договоры. Я верю в силу. И сегодня мы её получим.

Один из его гномов поднял странный жезл, наконечник которого начал светиться зловещим зелёным светом. Свет потянулся к лежащим фигурам.

Я не думал. Я бросился вперёд. Не на Моргрина. К алтарю. К груде чёрных камней. Если это их источник силы…

Я упёрся плечом в основание пирамиды и навалился всем весом. Камни заскрипели, один свалился. Зелёный свет дрогнул.

— Дурак! — взревел Моргрин.

Я увидел, как другой Тёмный разворачивается к Оле. Она замерла, прижавшись к стене, но в руке у неё блеснул её человеческий фонарь. Она не побежала. Она включила его и направила прямой, ослепительный луч прямо в глаза гному.

Тот взвыл от неожиданности, заслонился. Подземные жители не выносили резкого света.

Этот миг мне и нужен был. Я рванул к ближайшей фигуре гномьего размера, разорвал мешок. Дарни! Бледный, без сознания, но грудь слабо вздымалась. Жив.

— Оля! Кричи! — заорал я.

Она поняла. Она вдохнула полной грудью и закричала. Не от страха. Громко, пронзительно: «ПОМОГИ-И-ИТЕ! ЗДЕСЬ! КОПАЙТЕ СЮДА!»

Её голос, усиленный эхом пещеры, рванул вверх, по трещинам, к поверхности. В Старому карьеру.

Моргрин понял, что всё рушится. Его ритуал сломан. Шум привлечёт и людей, и наш патруль.

— Это не конец, Камнедробитель, — бросил он, отступая в тень. — Это только начало. Мы теперь знаем её слабость.

И они исчезли, будто растворившись в камне.

Через несколько минут мы услышали сверху грохот и голоса. Люди. Они копали. Мы с Олей, не сговариваясь, стали оттаскивать пленников в узкую боковую расщелину, подальше от алтаря. Потом я потушил свет.

Мы сидели в темноте, слушая, как над нами рушат породу. Её рука снова нашла мою.

— Твой народ… они придут? — шёпотом спросила она.

— Придут, — сказал я твёрдо. — Услышат грохот. Узнают мои метки на стенах.

Так и вышло. Первыми пришли люди. Потом, из глубины тоннеля, показались факелы нашего дозора. Во главе с отцом.

Две группы замерли, уставившись друг на друга в свете факелов и фонарей. Люди — на бородатых коротышек в доспехах. Гномы — на высоких, бледных существ в ярких куртках.

А между ними, у стены, стояли мы. Она — в потрёпанной куртке, я — в поцарапанных доспехах. И шесть спасённых, которые начинали стонать, приходить в себя.

Я посмотрел на отца. Он смотрел на меня. Потом на Олю. Потом на страшный чёрный алтарь. В его глазах бушевала буря: гнев, страх, гордость, ужас.

Он шагнул вперёд, к людям. К самому крупному из них, что, видимо, был старшим.

— Эти… наши, — сказал отец, кивнув на пленников. — Ваши — там. Забирайте. И уходите. Это наша земля.

Человек что-то ответил. Но я уже не слышал. Я смотрел на Олю. Она вытерла грязь со лба и слабо улыбнулась. Мы это сделали. Не победили. Но сорвали самое страшное.

И теперь на нас смотрели оба мира. И оба мира не знали, что с нами делать.

А бабка Вальда, которая пришла с дозором, стояла в стороне и смотрела на оплавленный камень в моей руке. Её лицо было старым и очень печальным.

"Началось, внучек, — прошептала она так, что слышал только я. — Настоящее. Держись крепче. Теперь ты им нужен не как посол. Теперь ты им нужен как щит".

Я кивнул. В груди было пусто и холодно. Но в руке, которая всё ещё держала руку Оли, — тепло.

Это была не победа. Это была первая битва. И мы её выстояли. Вместе.

Громи, вместе с Олей.

От автора

Этот цикл — мой личный побег из мира больших смыслов.

Это история о простых вещах, увиденных совершенно иными глазами.