Камнеглаз Громи: Родительский день.

Оля сказала мне об этом утром. Просто так, между делом.

— Завтра идём к моим родителям.

Я поперхнулся чаем. Травяной, пахнет летом. Пошёл не в то горло, я закашлялся, а Оля смотрела и улыбалась.

— Ты чего?

— Я? Ничего. Просто... к родителям? Сейчас?

— А что тянуть? Мы решили, Совет дал добро, теперь надо знакомиться. Так у людей положено.

Я молчал.

— Они знают? — спросил я наконец.

— Я им говорила, что ты необычный. Что с виду... ну, особенный. Что я тебя очень люблю. Главное они знают: я счастлива.

— А то, что я гном?

— Этого не говорила. Хотела, чтобы сначала увидели.

Я вздохнул.

Бабка Вальда, узнав новость, хохотала так, что стены пещеры дрожали.

— Ой, внучек, не могу! Гном идёт к людям в гости! Ты хоть понимаешь, что это такое?

— Понимаю, — буркнул я. — Страшнее лабиринта Моргрина.

— Это точно. Слушай сюда. Запомни главное: не пугай их. Не лезь с гномьими обычаями. Не предлагай отцу помериться бородами. И ради всех подземных духов — не показывай магию.

— Трудно тебе будет, внучек. Люди глазами верят больше, чем ушами. Ты для них — как лесной дух, про которого в сказках рассказывают. А когда сказка в дверь стучится — это страшно.

— Что делать, бабушка?

— Подарки возьми. Самоцветы, изумруды. Люди к такому падки. И не прячься. Будь собой. Они всё равно увидят.

Мать принесла мне новый костюм. Ткань тонкая, почти человеческая, но покрой всё равно выдавал гномью руку — широкий в плечах, короткий в рукавах.

— Лучше не нашлось, — вздохнула мать.

Отец хлопнул меня по плечу. Сильнее обычного.

— Помни, сын: ты гном. Не стыдись этого. Если им не понравится — значит, не судьба.

— Спасибо, отец.

Утром мы вышли к дороге. Бабка Вальда проводила нас до самого асфальта. Остановилась, посмотрела на меня долгим взглядом.

— Иди, внучек. Я здесь постою. Если что — кричи. Услышу.

Она улыбнулась, подмигнула и осталась стоять у обочины — маленькая, сгорбленная, но прямая, как скала.

Оля подняла руку. Жёлтая машина с шашечками остановилась. Я залез внутрь и вцепился в сиденье. Машина дёрнулась, поехала.

— Вы первый раз в такси? — спросил водитель, глядя в зеркальце.

— Первый.

— Далеко живёте?

— В горах.

Водитель хмыкнул и больше не спрашивал. А я смотрел в окно и не верил своим глазам. Дома мелькали так быстро, что кружилась голова. Машина неслась, обгоняя других, и я молился всем подземным духам, чтобы это железное чудовище не развалилось.

Оля сжимала мою руку и улыбалась.

Мы остановились у серого высокого дома. Я вышел, ноги дрожали. Оля взяла меня за руку.

— Не бойся. Я рядом.

— Я не боюсь, — соврал я.

Мы поднялись на третий этаж. Дверь была приоткрыта — видимо, ждали. Оля толкнула её и мы вошли.

В коридоре стояли двое.

Женщина — полная, с тёплыми глазами, в переднике. Мужчина — высокий, лысоватый, в рубашке навыпуск. Они смотрели на меня.

Их лица изменились.

Мама Оли побледнела. Быстро так, в одну секунду. Губы её дрогнули, она открыла рот и закрыла, не сказав ни слова. Рука её потянулась к стене, будто искала опору.

Отец замер. Смотрел на меня, не моргая. Я видел, как он сжимает и разжимает кулаки. На лбу выступила испарина.

Тишина длилась долго. Слишком долго.

— Мама, папа, — сказала Оля. — Это Громи.

Мама Оли сглотнула. Попыталась улыбнуться, но улыбка вышла кривой.

— Проходите, — сказала она осипшим голосом. — Мы... мы ждали.

Отец не двигался. Он просто стоял и смотрел на меня. Я смотрел в ответ. Я понимал, что сейчас решается всё.

— Здрасте, — сказал я.

Мой голос прозвучал слишком низко, слишком грубо в этом маленьком коридоре.

Отец моргнул. Раз, другой. Потом медленно протянул руку.

— Николай, — сказал он.

Я пожал его руку. Крепко, по-гномьи. Он дёрнулся, но руку не убрал. Только смотрел на наши ладони — на его обычную, человеческую, и на мою, короткопалую, широкую, с твёрдой как камень кожей.

— Сильный, — сказал он. — Очень сильный.

— Папа, — позвала Оля.

— Что? Я ничего. Проходите.

Мы прошли в комнату.

Мама Оли суетилась у стола, хотя на столе и так всё было. Пироги, котлеты, соленья. Она ставила тарелки, переставляла их, снова ставила, лишь бы не смотреть на меня.

Отец сел напротив. Разглядывал меня открыто. Я давал себя разглядывать.

— Оля говорила, что ты... необычный, — сказал он наконец. — Но она как-то... ну, она не описывала.

— А как описывать? — спросил я.

— Не знаю. Вот так сразу — гном? Как в сказках?

Они догадались, они всё поняли.

— Как в сказках. Только настоящий.

Мама охнула и прижала руку к груди.

— Не бойтесь, — сказал я. — Я не кусаюсь.

— Мы не боимся, — быстро сказала мама. — Мы просто... удивлены. Очень.

— Я принёс подарки, — вспомнил я.

Я полез в карман и выложил на стол горсть самоцветов. Изумруды, рубины, сапфиры. Они засияли в свете люстры.

Мама Оли посмотрела на них, потом на меня, потом снова на камни.

— Это... это настоящие? — прошептала она.

— Настоящие. У нас в горах таких много.

Отец взял один изумруд, повертел в пальцах. Посмотрел на свет.

— Настоящие, — подтвердил он. — Я в камнях немного понимаю.

Он положил изумруд обратно на стол. Посмотрел на меня. Долго.

— Слушай, Громи, — сказал он. — Я ничего не понимаю в этой... ситуации. Ты гном, мы люди. Ты живёшь под землёй, мы — наверху. Но Оля наша дочь. Единственная. И она говорит, что любит тебя.

— Любит, — подтвердил я. — И я её люблю.

— Докажи.

— Чем?

Отец подумал.

— Оставайся на ужин. Поговорим. Посмотрим, что ты за человек... за гном... за существо.

— Пап, — сказала Оля.

— Что? Я просто хочу понять.

— Я останусь, — сказал я.

Ужин был долгим. Сначала было неловко. Мама всё подкладывала мне еду и не знала, о чём говорить. Отец задавал вопросы — про работу, про семью, про жизнь под землёй. Я отвечал честно.

— А правда, что у вас там города целые? — спросила мама.

— Правда. И дворцы, и реки, и сады.

— Сады под землёй?

— Из светящихся грибов. Очень красиво.

Мама задумалась. Представляла, наверное.

— А как вы... ну, детей растите?

— Как и вы. Любим, учим, бережём.

— А долго живёте?

Я посмотрел на Олю. Она отвела взгляд.

— Долго, — сказал я. — Дольше вас.

Отец отложил вилку.

— Это как? Она постареет, а ты?

— Да.

— И что потом?

— Потом я буду помнить. И любить. И рассказывать нашим детям о ней.

Мама заплакала. Тихо, в салфетку.

— Не плачь, мам, — сказала Оля. — Мы знаем, на что идём. Мы выбрали.

— А дети... — всхлипнула мама. — Какие они будут?

— Не знаем, — ответила Оля. — Но они будут самые любимые.

Отец долго молчал. Потом встал, подошёл к окну, посмотрел в темноту. Вернулся, сел.

— Ладно, — сказал он. — Живите. Я не знаю, как это всё будет, но вы уже взрослые. Только... можно без фокусов при нас? Мать моя ещё один такой вечер не переживёт.

— Можно, — сказал я.

— И камни свои забери. Не надо нам такого богатства. Мы люди простые. Нам бы счастья детского, а не самоцветов.

— Это от чистого сердца, — сказал я.

— Верю. Но не надо. Спрячь. Пригодятся.

Я спрятал.

Мы сидели до ночи. Говорили о всякой ерунде. Мама рассказала, как Оля в детстве боялась темноты. Отец — как учил её на велике кататься. Оля краснела, толкала их под столом, а они смеялись.

В какой-то момент я поймал себя на мысли, что мне хорошо. Не как дома, по-другому. Тепло. По-людски.

— Оставайтесь ночевать, — сказала мама. — Завтра поедете.

— У меня дел много, — сказал я. — Надо возвращаться.

— Тогда завтра утром.

Мы остались.

Ночью я лежал на диване в гостиной, смотрел в потолок и думал. Странные они, люди. Испугались — приняли. Не поняли — поверили. Просто потому, что верят своей дочери.

Утром Оля пошла провожать меня. Мы стояли и держались за руки.

— Ну как тебе мои родители? — спросила она.

— Хорошие, — сказал я. — Правильные.

— Они тебя приняли.

— Да.

— А чего ты ожидал?

— Не знаю. Что прогонят. Или в обморок упадут. А они... они просто люди. Самые обычные. И самые лучшие.

Оля улыбнулась.

— Я же говорила.

Мы стояли на краю города, там, где дома кончаются и начинается поле. Оля сжимала мою руку и не хотела отпускать.

— Дальше я сама не пойду, — сказала она. — Боюсь, что если пойду, то уже не смогу вернуться.

— Возвращайся, — ответил я. — Тебе к родителям. Они тебя ждут.

— А ты?

— А мне надо подумать. О многом.

Я поцеловал её, разжал пальцы и пошёл через поле к лесу. Оля осталась стоять на обочине. Я чувствовал её взгляд спиной, даже когда вошёл в первые деревья.

Ноги сами несли меня вперёд, а в голове крутилось всё сразу: её мама, которая плакала, но улыбалась; её отец, который сжимал мою руку и говорил про счастье, сама Оля, которая смотрела на меня так, будто я — весь её мир.

Я шёл медленно, вдыхая запах леса, и думал. О том, что люди совсем не такие, какими мы их себе представляем. О том, что любовь — она везде одинаковая, что под землёй, что наверху. О том, что теперь у меня есть не только мой клан, но и ещё одна семья.

И о Моргрине тоже думал. О том, что он где-то там, ждёт. Но это потом. Сейчас у меня было другое — тёплое, хрупкое, такое, за что стоит драться.

Лес кончился, впереди показались знакомые скалы. Я остановился, обернулся. Города уже не было видно, только верхушки деревьев и небо, розовое от заходящего солнца.

— Я вернусь, — сказал я вслух. — Обязательно вернусь.

В камнеглазе я потом записал:

"Сегодня я понял, что люди и гномы не так уж различаются. Они тоже любят, тоже боятся, тоже хотят счастья своим детям. Её родители приняли меня. Не потому что поняли, а потому что поверили ей. Это дорогого стоит. А Моргрин... пусть ждёт. Теперь у меня есть не только мой клан. У меня есть ещё одна семья".

От автора

Этот цикл — мой личный побег из мира больших смыслов.

Это история о простых вещах, увиденных совершенно иными глазами.