Камнеглаз Громи: Условия договора.

Жить в двух мирах — это не как ходить в две разные пещеры. Это как быть расколотым надвое. Одна половина меня сидела в Зале Совета и говорила правильные слова. Другая — ждала у опушки, где пахло хвоей и дымком.

Я стал хорошим лжецом. В отчётах для старейшин я писал: "Люди беззащитны ночью. Их сила — в стаях". Или: "Их оружие шумное и требует припасов. Неэффективно". Я не врал. Но я и не говорил главного. Не писал, что их слабость — в том, как они умеют смеяться просто так. Или что их сила — в странном упрямстве, когда они верят во что-то против всех.

Оля научила меня слову "ритуал". Наши встречи стали ритуалом. Каждую среду, на закате. Она приносила странные плоские лепёшки с изюмом — "пряники". Я приносил кусочки горного хрусталя, в котором играл свет. Мы говорили. Точнее, сначала мы молчали. Потом она говорила, а я слушал, ловя знакомые слова. Потом я пытался ответить.

— У вас… у гномов, есть праздники? — спросила она как-то.

— Да. День Глубинного Огня. Когда нашли первую жилу в самой сердцевине горы.

— А что делаете?

— Едим. Пьём тёмное пиво. Бьём молотом по наковальне — один раз. Чтобы эхо по всем пещерам пошло. Это значит: мы ещё здесь. Мы крепки.

Она слушала, подперев щёку рукой, и её глаза становились тёплыми. Мне казалось, она понимает. Хотя я знал — не может до конца понять. Как и я не мог понять, почему им нужно "отмечать день рождения". Какая разница, в какой день ты вылез из утробы? Важно, что ты сделал за все дни после.

В клане от меня ждали не понимания. Ждали Слабые места. Уязвимости. Друг Гимли, наш торговец, тискал меня в сторонке:

— Ну что, посол? Нашёл, за что можно зацепиться? Говорят, у них есть золото. А считают бумажками. Может, схему провернём?

Я отмахивался. Но давление росло. Отец перестал со мной говорить о деле. Он просто молча смотрел, когда я уходил на поверхность. В его взгляде был не гнев. Что-то хуже. Разочарование. Будто его сын променял крепкий гранит на зыбкий песок.

А потом случилось то, чего я боялся больше всего. Случайность.

В наш лес пришли новые люди. С пилами. Они гудели, как раненые тролли, и валили сосны. Оля сказала — "лесозаготовки". Я не понимал зачем. У нас каждое дерево на счету. В пещерах-то не растут.

Эти люди наткнулись на Камни. Не просто валуны. Это были старые знаки моего клана. Их высекли ещё прадеды. Круги внутри треугольников. Для своих — предупреждение: "Посторонним дальше — смерть". Для людей — просто узоры на камне.

Я попросил Олю узнать их планы. Она, желая помочь, слишком уж активно стала расспрашивать того, кто всем командовал. Я видел, как тот смотрел на неё — узкими, подозрительными глазами. Она спугнула зверя, сама того не желая.

А потом пришла среда. Я ждал её у нашего валуна. Но вместо Оли я услышал грубый смех и треск веток. Двое людей шли прямо к Камням. От них пахло глупостью. Один, здоровый, с лицом, как потёкшее тесто, тыкал пальцем в древнюю резьбу.

— Ведьмины круги, — хрипел он. — Бабка моя про такое бредила.

— Может, клад тут? — захихикал второй.

— Клад? Да я щас…

Он поднял здоровенную кувалду, что висела у него на поясе. И со всей дури опустил на центральный камень.

Звук удара был таким, будто мне в самое ухо крикнули. Но хуже был звук камня. Треск. Тихий, сухой, окончательный. Осколки древнего знака отлетели в папоротник.

Во мне всё перевернулось. Не ярость. Не гнев. Это было что-то древнее, физическое. Как будто ударили не по камню, а по моей собственной кости. По памяти всех моих предков, которые стерегли эту границу.

Рука сама нащупала на земле булыжник. Гладкий, тяжёлый, с острым краем. Я не думал. Я выпрямился во весь рост из-за кустов и швырнул.

Камень просвистел в воздухе и ударил тому здоровяку точно в сгиб между шеей и плечом. Тот ахнул, больше от неожиданности, чем от боли, и повалился на колени. Его товарищ замер, уставившись в мою сторону. Он увидел меня. Увидел мою бороду, широкие плечи, налитые кровью глаза.

— Д-домовой! — выдохнул он, и в его голосе был такой животный ужас, что мне стало противно.

Они побежали. Спустя час вся округа знала: в лесу живёт злой карлик, кидается камнями.

Оля прибежала на следующий день. Не в среду. Её лицо было бледным.

— Это ты? — спросила она без предисловий.

— Он сломал Камень, — сказал я тупо. Мне нечего было добавить.

— Я понимаю! Но ты же… ты же не должен был! Теперь все об этом говорят! Собираются идти искать!

В её голосе была не злость. Паника. Та самая, что я видел в её глазах в день, когда на неё бежал пёс. И в этот момент меня пронзило. Я стал для неё угрозой. Тем, от чего нужно спасаться.

В клане узнали мгновенно. Как — не знаю. Наверное, "Тёмные" постарались. Совет собрался в тот же вечер.

— Он раскрыл себя! Он напал на человека! — гремели голоса. — Договор? Какой договор? Он принёс нам только беду!

Отец не кричал. Он сидел, сгорбившись, и смотрел на свои руки. Потом поднял на меня глаза.

— И что теперь, сын? Твой "союзник" защитит нас? Или люди придут сюда, потому что один гном не смог сдержать ярости?

Бабка Вальда молчала. Её молчание было хуже всех криков. Впервые она не встала на мою защиту.

А потом Гимли, бледный, вбежал в зал:

— Люди! Десяток! Идут от посёлка к лесу! С собаками и… и своим оружием!

Ледяная тишина повисла в пещере. Они шли не просто в лес. Их путь вёл мимо Малого Входа. Того самого, что был хорошо спрятан, но не от целенаправленного поиска.

Я стоял и чувствовал, как земля уходит из-под ног. Всё, чего я добился, всё, во что верил — рассыпалось как тот камень. Из-за одного дурацкого булыжника, который я бросил.

Я выбежал из Зала. Мне нужно было туда. Хотя бы увидеть. Хотя бы…

Я уже был у опушки, когда увидел её. Олю. Она бежала по тропинке, опережая толпу людей. Лицо её было искажено не страхом, а дикой концентрацией. Она что-то искала глазами на земле.

Я хотел крикнуть, остановить. Но замер. Я наблюдал.

Она нашла то, что искала — сухую поляну, заросшую бурьяном и валежником. Достала из кармана огонь. И, не колеблясь, подожгла сухую траву у края.

Огонь побежал быстро, с сухим треском. Через минуту уже стлался густой едкий дым, ветер нёс его прямо навстречу людям. Я услышал далёкие крики, лай собак, смятение.

Оля стояла к огню спиной, глядя в сторону посёлка. Она не тушила его. Она контролировала. Пал — так это называлось у людей. Выжигание старой травы.

Люди, испугавшись пожара, свернули. Угроза миновала так же внезапно, как и возникла.

Когда дым немного рассеялся, я вышел к ней. Мы стояли в пяти шагах друг от друга. От пожара пахло гарью и пеплом. От неё — потом и репейником, за который она цеплялась, пробираясь сюда.

— Ты подожгла лес, — сказал я глупо.

— Не лес. Сухостой, — поправила она, не глядя на меня. Её руки дрожали. — Это запрещено.

Она нарушила закон своего мира. Ради моего.

— Почему? — спросил я. Мне нужно было услышать.

— Потому что твой способ — кидаться камнями — не работает, — она наконец посмотрела на меня. В её глазах не было тепла. Была усталая, взрослая твёрдость. — Мой — работает. На время.

Я понял тогда разницу между нами. Для меня поступок — это как удар молота. Раз и навсегда. Честно. Для неё поступок — это ход. Часть игры. Она не защищала Камень. Она защищала тайну. Нашу общую тайну.

— Больше так нельзя, — сказала она тихо. — Нам нужны правила. Письменные. Как у вас, "Свод". Чтобы знали, что можно, а что нет. А то мы друг друга погубим.

Я кивнул. Мне нечего было сказать. Она была права. Я вёл себя как ребёнок, обидевшийся на сломанную игрушку. Она вела себя как вождь, спасающий племя. Ценой своего спокойствия. Ценой нарушения своих законов.

Мы не обнялись. Не взялись за руки. Мы стояли в пахнущем гарью лесу, два конспиратора, связанные страшной тайной, которая стала тяжелее, чем мы оба.

"Союзник", — подумал я, глядя на её упрямый профиль. Не подруга. Не возлюбленная. Союзник. С ним не делишься сердцем. С ним делишься риском. Но в сердце у меня всё же была Тихая Радость.

Когда я вернулся, бабка Вальда ждала меня у входа в наши пещеры.

— Жив? — спросила она просто.

— Жив. Люди развернулись.

— Хитро, — кивнула она, будто уже всё знала. — Человеческая хитрость. Ей учиться надо, внучек. Молотом мир не удержать.

— Отец…

— Отец молчит. Потому что не знает, что сказать. Ты поставил его в тупик. Он не понимает твоей игры. Боится за тебя.

Она положила свою сухую, тёплую ладонь мне на голову, прямо на колпак.

— Ты выбрал путь без твёрдого камня под ногами. Теперь иди по нему до конца. И не оглядывайся. А то оступишься.

Я пошёл в свою келью. Достал камень для записей. Долго смотрел на него. Потом начал высекать:

"Сегодня я сломал больше, чем камень. Я сломал нашу простоту. Оля смотрела на огонь, и я не узнал её взгляд. Он был холодным и расчётливым. Как у полководца перед битвой. Она мыслит ходами вперед. А я всё ещё мыслю как гном: вот враг, вот молот.

Отец прав. Я не понимаю, во что ввязался. Но назад пути нет. Только вперёд — по этой зыбкой, опасной тропе. Держась за руку того, кто уже нарушил ради меня свой закон. И надеясь, что когда-нибудь мы снова сможем смотреть друг на друга без этой тяжести в глазах. Просто как Громи и Оля. А не как посол и заложник общей тайны".

Я положил резец. Снаружи доносился привычный звон кирок и мерный гул печи. Мой мир. Простой и понятный. Но он уже был для меня как старая, тесная рубаха. Я из него вырос.

Громи.

От автора

Этот цикл — мой личный побег из мира больших смыслов.

Это история о простых вещах, увиденных совершенно иными глазами.