Каненская обвиняет

1

Убийца стоял за дверями, ведущими к пожарному выходу, и улыбался. Улыбался с той минуты, когда занял позицию перед ЕГО дверью. Говорят, смех продлевает жизнь, но тут случай был особый. Губы убийцы растягивались то ли от близкой встречи со своим кумиром, то ли от того, что он может оказать предмету поклонения эту услугу. Радовало убийцу и то, что именно он был обличен высоким доверием.

Часы на руке издали Короткий сигнал. Ему не нужно было подносить их к глазам, он знал, что время пришло. Внизу лязг­нули створки лифта, загудел мотор. Убийца снял пистолет с предохранителя и двинулся вперед. Мотор смолк, навстречу ему из лифта шагнул Борис Борисович. В последний момент кумир отпрянул, но убийца не промахнулся. Сухой и громкий треск выстрелов трижды покатился по лестнице. Затем киллер перешаг­нул через тело, вошел в кабину и нажал на кнопку первого эта­жа.

Когда лифт тронулся, с верхней площадки спустился человек. Он наклонился к трупу и рукой в тонкой кожаной перчатке пере­ложил что-то из своего кармана во внутренний карман покойника. Затем он спокойно спустился вниз и через черный ход навсегда покинул родной дом.

* * *

В отделе по особо тяжким преступлениям без дела болтались двое оперативников: Юра Коробков и Коля Селуямов. То есть они-то думали, что заняты по горло, но начальству виднее. И полковник Виктор Алексеевич Гортеев одним мановением руки отправил их на мокрое дело. (Конечно, уже совершенное. Тем более в рабочее время.) На дорожку он сказал:

– Я всегда хотел, чтобы мой отдел работал честно, как ча­сы, и филигранно, как хронометр, чтобы никогда не ссориться с прокурорами и следователями. Мы никого из задержанных не выпускали через 72 часа, наша совесть чиста. Конечно, не обходилось без ошибок, их было много, как помарок в школьном сочинении, но мы не стеснялись делать и работу над ошибками. Вовремя исправить, пока начальство не в курсе – это требует большого профессионализма или умения учиться. Именно таких сотрудников набирал я в свой отдел, самокритичных и постоянно опровергающих сами себя. Это – стиль нашей работы к которому я стремился, он выработан долгими годами. В итоге наш отдел самый дружный в управлении, если не в министерстве, мы никог­да не ссоримся, хоть и занимаемся порой взаимным анализом. Я говорю это не потому, что вы этого не понимаете, может вы это даже понимаете получше, чем один старый болтун. Я это говорю, чтобы вы поняли, как часто преступники пытаются воспользо­ваться нашей профессиональной честностью и нанести удар ис­подтишка!

Никогда еще подчиненные не слышали в голосе начальника столько неподдельной обиды и искреннего заблуждения. Между тем Гортеев продолжал:

– Поезжайте, дети мои, и не позвольте нам вляпаться в ка­кое-нибудь политическое дерьмо.

Оперативники сели в старенькую машину Коробкова и поехали по вызову.

– Юр, а чего это Колобок разошелся?

Колобком за глаза все звали Гортеева. Подполковник это прозвище не заслужил, просто он таким родился – невысоким и круглым. А когда на службе в милиции он еще и полысел, сходс­тво стало на удивление полным. Так что никакого презрительно­го оттенка в кличку окружающие Виктора Алексеевича не вклады­вали, а только описывали визуальный образ. Более того, подчи­ненные его скорее любили, а как минимум – уважали. Последнее относилось и к начальству, и к врагам Гортеева. Не многие рисковали ссориться с полковником, у которого в сейфе храни­лась одна тоненькая папочка с крючками, на них плотно сидело немало крупной чиновничьей рыбы всех мастей...

– Юр, а чего это Колобок разошелся?

– Колобок разошелся? – удивился Коробков. – Мне казалось, что он вполне доволен своей семейной жизнью. Даже Аська не замечала, что он...

– Я говорю, что Гортеев был многословен.

– Не знаю, – признался Юра. – Может быть жена уехала на курорт, тесть на симпозиум, и Колобку не с кем поговорить до­ма. Или получил с утра накачку от генерала без права послед­него слова. Знаешь, как бывает: наорет начальник и, не успе­ешь рта раскрыть, выставит за дверь. Тогда очень хочется от­ветить, а захлопнувшейся двери ничего уже не докажешь. А мо­жет потянуло Виктора Алексеевича на мемуары, а писать-то не­когда, работы много. Вот он и озвучивает свои мысли из нена­писанного. Или...

– Да я так просто спросил. Сказал "не знаю" и достаточно. А ты уже вон столько версий придумал по такому поводу.

– Это я у Насти научился. Она говорит, что в процессе размышлений не стоит сходу отвергать даже самую маловероятную гипотезу. У нее, кстати, именно такие часто становятся вполне рабочими.

– Настасья – голова, – согласно кивнул Селуямов, – ей от­печаток пальца в рот не клади!

– Точно, у нее голова как компьютер работает. База данных огромная и скорость как у Пентиума-3.

– Новая марка? – небрежно спросил Николай. – На такой не ездил. Тут, кстати, лучше повернуть налево, через проулок.

Коробков спорить не стал, а молча выполнил рекомендацию друга. И не из-за личных отношений, а потому что Селуямов был признанный в этом вопросе авторитет, знал Москву, как хиро­мант свою ладонь. Именно он составлял для всего отдела марш­руты: безопасные, Короткие или оптимальные – по заказу. У них в отделе у каждого была область, в которой он превосходил всех остальных. И, благодаря взаимопомощи, им удавалось рабо­тать лучше других специальных служб и подразделений.

Значительно сократив дорогу, "Жигули" оперативников обог­нали машину из районного отделения милиции. Вдруг Коробков, не пропускавший мимо ни одной мелочи, сильно надавил на тор­моз.

Его смутил человек на улице. Одетый в длинный серый плащ и черные брюки, с виду типичный москвич, он шел не торопясь, в развалочку. А самое главное – лыбился, как папуас. Очень странное сочетание черт, сделал мгновенный анализ Юра, никак не укладывается оно ни в один тип москвича, по классификации, которую разработала Настя Каненская. А она практически не ошибается, так что регистрацию на проживание тут обязательно надо проверить.

– Ты чего? – не понял Селуямов, – у нас же вызов!

– Там же труп? А он никуда не убежит.

Николай посмотрел на человека, привлекшего внимание его напарника. Конечно, как он мог не заметить! Мужчина одет в длинный серый плащ, а такие вышли из моды, да и тепло сегод­ня. Держится он свободно, как коренной, но экипировка подве­ла, наверняка приезжий. У такого стоит проверить...

Оперативники одновременно выскочили из машины и приблизились к подозрительному типу. Тот не изменил ни траектории движения, ни выражение лица. Широкая улыбка не обманула милиционеров. А еще через шаг Коробков (опять первым) заметил но­вую деталь: в правой руке, опущенной вдоль бедра, ухмыляющийся гражданин держал пистолет. Одним прыжком Юра дотянулся до руки преступника и блокировал ее быстрее, чем тот успел под­нять оружие. На левом рукаве тут же повис Селуямов.

2

– Учти, я на тебя стрелки не переводил, ты сам на это дело подписался, – говорил капитан Петухов, глядя в сторону. То ли преступников опять высматривает, то ли правда чувствует неловкость.

– Береги себя, Гера, – старлей Соколов неловко обнял прия­теля, – поосторожней там.

– Мать, не на фронт провожаешь! – грубовато, как положено в мужской компании, пошутил Шварцев. На самом деле он был тронут вниманием приятелей–милиционеров. – Я ведь в столицу нашей Родины еду.

– На фронте, – продолжал наставление Михаил Витальевич, – всегда ясно, где свои, а где чужие. У нас здесь-то такие за­путки бывают! Тоже сразу не въедешь.

– А в Москве просто хана: замазки разные, а банда одна.

– Стихов не надо, – попросил Гера, – не девчонку после ка­никул провожаешь. Ты сам-то в Москве был?

– Нет, – признался Дима, – но читал много аналитических работ и...

– Ты же опер земельный, а не... – Петухов презрительно сплюнул на бетонку. – Удачи, Георгий.

Шварцев пожал протянутую руку и шагнул на трап.

– Если что случится – сразу сообщай, – напомнил Соколов.

– Пока, – Гера сделал общий прощальный жест и заметил, что на далеком балконе аэровокзала ему ответили сразу две руки. Значит две из трех ослушались и явились его проводить. Ленка и Светка? Правильно он поездом не поехал, а то бы все его подруги у вагона и сошлись. Милиционеры подраться бы им не дали, но все–таки лучше прощаться без эксцессов. Тем более, что и ему мог достаться синяк. Как тогда в командировку с фо­нарем ехать? Отложить ведь ее нельзя. А так, даже если дев­чонки заметили синхронность своих действий, синяк, по крайней мере, отложен.

Шварцев больше руками не взмахивал. Показал стюардессе билет, поднялся в салон, сел и даже пристегнулся. Теперь до Москвы его ничто не будет отвлекать (он готов сделать исклю­чение только для тележки с подхлестывающими мысль напитками), нужно о многом подумать, прежде чем придет пора действовать.

После убийства в Городке одного академика, у Геры появи­лись среди ученых широкие знакомства. У капитана Петухова, причастного к тому расследованию, – тоже, но что можно ска­зать журналисту, то никогда не услышит мент. Иногда бывает наоборот, но тут именно первый случай. Поэтому, когда у Михаи­ла Витальевича появилась оперативная информация о том, что кто-то консультируется у физиков по поводу урана, капитан попросил Шварцева кое-что разузнать.

После сопоставления их данных выяснилось, что интерес к изотопу 285 проявляют Лук, Боча и Каравай. Люди с такими погонялами раньше возглавляли одну из Н-ских преступных группировок, но потом как-то пропали с милицейского горизонта. То ли их вывели из дела конкуренты (редкий был бы случай – управиться без пальбы), то ли они просто нашли для себя новую область применения (в смысле как в географическом, так и в профессиональном). Дальше можно было только гадать, то есть, как говорил Петухов, заниматься аналитической работой на кофейной гуще.

У Георгия были соображения на этот счет, но он их высказы­вать перед желчным капитаном не рисковал. До тех пор, пока в столичной газете "Континент–Экспресс" не мелькнула информация о фирме "Драмтур", хозяин которой Иван Сергеевич Караваев был оштрафован за неуплату налогов и торговлю несертифицированным товаром. История совершенно серая, если бы не фамилия фигуранта. Московский Караваев был не только однофамильцем сорат­ника Лука с Бочей, но и полным тезкой Н-ского Каравая. Шварцев нисколько не удивился. Было бы странно, если бы крутой мафиози стал сельским завклубом. Михаил Витальевич согласился с этим совершенно невозмутимо, должно быть и ему не чужда аналитическая работа, которую он так ловко высмеивал перед подчиненными. А, может быть, единственно за собой он признавал на нее право.

– Это и совпадением может оказаться, – обронил капитан.

– Проверить бы надо, – робко предложил Дима Соколов.

– И не надейся, – предупредил Михаил Витальевич. – У нас лишних денег нету. Если это наш Каравай, пусть его теперь москвичи на зуб пробуют.

– Я, наверное, смог бы выбить командировку, – подумал вслух Гера.

– Спасибо, друг, – расплылся в улыбке Дмитрий.

– Первое правило командировочных: кто выбил, тот и едет, – объяснил подчиненному Петухов. – Так что ты не раскатывай.

Так Шварцев сам напросился на роль сыщика и оказался в самолете. А старлей Соколов после регулярного просмотра первого канала телевидения быстро утешился и даже почему-то стал Гере сочувствовать.

3

Задержанный оказался Львом Васильевичем Сухоруковым, бухгалтером сорока семи лет, русским, не привлекавшимся, с московской пропиской. Показания он давал все с той же блаженной улыбочкой, которая привлекла внимание оперативников на улице. Допрашивал его Коробков, Николай сидел в стороне и слушал. Присутствие самого ловкого в расспросах оперативника Миши Доценко вообще не понадобилось. Сухоруков не запирался.

– Писателя Бориса Ангелова убил я.

– Почему?

– Хотел помочь.

– Что, Ангелова должен был убить другой, а вы сделали это вместо него?

– Можно сказать и так. Ведь...

– Как его имя?

– Борис Ангелов.

– Это имя жертвы, его мы уже установили. Теперь речь о том человеке, который велел вам убить писателя. Он вам дал пистолет?

– Да. Где бы иначе бухгалтер взял э-э...

– Как его зовут?

– Ангелов.

– Может Доценко позвать? – спросил на всякий случай Селуямов.

– Сам разберусь, – зло бросил Коробков и закурил.

– Если вы не будете перебивать меня своими дурацкими вопросами, – мило улыбаясь, сказал Лев Васильевич, – я постара­юсь все объяснить.

– Хорошо, я вас слушаю.

– Дело в том, что писатель Борис Борисович Ангелов хотел умереть.

Юра глянул на Николая. Тот повертел пальцем у виска.

– Ангелов считал, что пришло его время. Он всегда говорил, что умирать нужно на вершине или, по крайней мере, за три ступеньки до нее. А не как обычно, когда человек живет по привычке. Так может поступать обычный пенсионер, но писатель, настоящий писатель, должен уйти ровно в тот миг, когда все лучшее, что он мог сделать, уже создано. Не стоит сохранять земную оболочку, когда она только живая мумия великого писа­теля. "Облезлый самодвижущийся памятник самому себе выглядит жалко. Я предпочитаю бронзу," – говорил всегда Борис. Где-то с месяц назад он сказал мне, что его время пришло. Но убить себя – большой грех, у него рука не поднималась. Тогда он попросил меня помочь.

– Значит, вы утверждаете, что были знакомы с жертвой и уби­ли Ангелова по его же просьбе?

– Совершенно верно.

– Вас не смутило его предложение?

– Нет. Он великий... я верю ему абсолютно. Это мое предназначение. Он – Ангелов, ангел, агнец Божий, а я – Лев. Мы созданы друг для друга. Когда он мне все это объяснил, я по­верил. Это провидение. К тому же он обещал мне, что только после смерти будет опубликован его последний роман. Мне не терпится прочитать.

– Оружие где взяли? – сухо спросил Коробков.

– Борис спрятал его на площадке у пожарного выхода в ко­робке из-под ксерокса.

– Откуда вы знали, что Ангелов в это время придет домой? Вы за ним следили?

– Вы меня не слушали, – улыбнулся Сухоруков, – он сам наз­начил нашу последнюю встречу.

– Сколько раз стреляли?

– Трижды. Сакральное число, знаете ли.

Коробков дописал бланк протокола и протянул Льву Василь­евичу.

– Прочтите и распишитесь.

Убийца подмахнул бумагу не глядя.

– Вы понимаете, что вам грозит?

– Слава. И благодарность Бориса. Я верю, что он слышит нас.

Коробков вызвал сержанта и тот увел арестованного.

– И что ты об этом думаешь, Коля?

– Поздравляю с раскрытием убийства, Юрик.

– Но он же псих!

– А какая тебе разница? – пожал плечами напарник. – Взяли мы его с пушкой в руке, в ста метрах от места преступления. В магазине не хватает трех патронов, пули от которых патологоа­натомы выковыривают сейчас из тела Ангелова. Останется полу­чить заключение баллистиков и криминалистов по поводу коробки из-под ксерокса и следов на руках и одежде преступника. Все. Дело можно в суд готовить. А психическое состояние Льва Ва­сильевича пусть волнует следока. Кто там ведет дело? Ольшанс­кий? Он мужик грамотный, хоть и вредный. Направит Сухорукова на экспертизу, а там, по результатам, пусть судья решает куда запирать убийцу: в тюрьму или психушку.

– Больно гладко вся эта история выглядит! Мы еще до места преступления не доехали, а киллера уже арестовали. Где это видано!

– В МУРе. Про нас и не такое рассказывают. Пусть преступ­ники от таких совпадений трепещут, нам-то что? Только благо­дарность или премия.

– Тогда пойдем, пообедаем. А то если я опять у Аськи кофе утащу – не поздоровится. До благодарности в приказе не дожи­ву.

* * *

Сегодня была пятница и по всему выходило, что с делами, находящимися в работе, Настя определилась. Каненская по привычке согрела в керамической кружке воду, насыпала кофе с сахаром и отхлебнула бодрящий напиток. Мозги работали отлично, а вот со вкусом подумать о каком-нибудь кровавом преступлении возможности не было. Она мысленно перебрала последние расследования. Нет, пусто. Впереди уикэнд, а она не запаслась ни одной хорошей загадкой. Что же она будет делать двое суток? Она сова и вставать утром на работу было для нее всегда сущим проклятьем. Завтра она выспится. Это хорошо. Но если ее муж Лешка не приедет на выходные из своего Жуковского, она же с тоски помрет.

Что делают другие люди по выходным? Выезжают за город на природу. Для Насти это невозможно, она там не отдыхает. Поля и реки напоминают ей о сквозняках, а леса пугают наличием клещей и прочей нечести. Некоторые в субботу пьют, а в воск­ресенье трезвеют. Программа плотная, ничего не скажешь, но Настя пьет исключительно один мартини и ее доза не превышает ста грамм. Такой объем на двое суток не растянешь. Пойти в гости? Она не любит шумных сборищ. Особенно таких, где нужно помогать на кухне.

Она, аналитик отдела по особо тяжким преступлениям с пятнадцатилетним стажем, вдруг наткнулась на проблему, перед которой ее внутричерепной компьютер оказался бессилен... Но выход всегда есть.

Размышляя, Каненская допила кофе. Решение нашлось, но не идеальное. Кое-чем придется поступиться. Надо будет потратить какое-то количество мышечной энергии. Этого Настя терпеть не могла, но по-другому не получалось. Она убрала кофейные принадлежности в шкаф, накинула куртку и вышла из кабинета...

Расчет оказался верным. Костя Ольшанский, такой же, как она, трудоголик, сидел на своем рабочем месте и корпел над папкой с бумагами.

– Привет, – сказала Настя с порога.

– Здорово, Каненская, – отозвался следователь, не разгиба­ясь. – Ты чего так поздно?

– Не ворчи, я не отвлекать пришла.

– Есть новые мысли по делу Попова?

– Нет.

– По делу Ципенко?

– Нет.

– Киреева?

– Нет.

– Я тебя не узнаю, – наконец Ольшанский оторвался от бумаг и посмотрел на Настасью. – Что случилось?

– Ничего. Просто в гости зашла.

– Врешь.

– Не хами, Костя. Меня этим не проймешь.

– Знаю. Точно так же, как и то, что от нечего делать ты бу­дешь валяться на диване или перебирать старые дела, но никог­да не потащишься через полгорода навестить старого приятеля Ольшанского.

– А вдруг?

– Хорошо, приходи завтра на обед, Нинка крабовый салат сделает. И девчонки будут рады.

– Завтра не получится, – быстро сказала Настя.

– Это значит: многое ты, конечно, понимаешь, старый дурак, но то, что тащится к тебе в гости, чтобы развлечь твоих доче­рей, которым пора за мальчиками бегать, у меня, молодой и ум­ной, никакого желания нет, – это ты не понимаешь. Верно?

– Не так уж я и молода, – без всякого кокетства поправила следователя Настя.

– Есть, значит, еще порох в пороховницах, – оценил свою проницательность Константин Михайлович и повеселел. – Чего пришла?

– Мне бы дело какое-нибудь на выходные.

– В смысле? – вытаращился Ольшанский.

– Почитать. Только на выходные, в понедельник верну.

– Ну ты совсем уже на работе сдвинулась, Каненская. Детек­тивы читай.

– Ты же знаешь, я их во время отпуска перевожу – для зара­ботка и чтоб свои пять языков не забыть. Даже Макбейн надоел. Ну пожалуйста, Костя!

– Был бы кто другой с этим – убил бы, а тебе ни в чем от­казать не могу.

– Ой, спасибо. Дай я тебя поцелую!

– Лешку своего чаще целуй, а то он у тебя, как нелюбимая жена, все больше у плиты стоит.

– Опять хамишь!

– Извини, – Константин Михайлович открыл сейф, стоящий по левую руку и достал папку.

– А потолще нет?

– Обойдешься. Это одно для суда готово, остальные мне мо­гут самому понадобиться.

– Все равно спасибо.

– Иди с Богом, не отвлекай старика.

– До свидания.

Уже по дороге к станции метро Настя загадала, что если в вагоне окажется пусто, она немножко приоткроет папку и проч­тет пару листочков. Чуть–чуть приоткроет, как делают люди, боящиеся, что книжный переплет рассыплется или перекосится. Об этом ей один библиофил рассказал, который за прижизненное издание Пушкина трех человек переплетным шилом заколол. Тоже было интересное дело.

4

Раньше Москва была знаменита куполами, а теперь – корпуса­ми. Гера лично в этом убедился, пока искал дом 16 корпус 5а, где живет его родственница. Была суббота, на звонок долго никто не отвечал, и Георгий стал волноваться. Наконец замок щелкнул, и на пороге возникло это чудо: длинное, худое, с бе­лесыми волосами и бровями, бледным лицом и светлыми глазами. (А при красных зрачках чудо могло бы сойти за обычного альби­носа.)

– Здравствуйте. Здесь живет Анастасия Каненская?

– Это я.

– Очень приятно, – Шварцев изобразил на губах улыбку, – а я – Гера из Н-ска.

– Энска? – в прозрачных глазах мелькнула настороженность. Насте этот город был знаком по одному не очень приятному расследованию. – Я вас не знаю. Кто вы такой?

– Журналист вообще-то. Но это не важно. Я Гера Шварцев, ваш троюродный брат... Вы что, телеграмму не получали?

– Нет.

Хозяйка была явно озадачена ранним визитом незнакомого молодого мужчины. И даже обеспокоена. Если он и сюрприз, то неужели такой неприятный? Гера тоже хотел удивиться, но тут он вспомнил, что его дальняя родственница служит по юридической части. Помощник нотариуса или юристконсульт. При такой профессии осторожность не повредит. А врожденная деликатность не позволяет спросить доказательств.

– Я могу документы показать.

– Покажите.

С деликатностью все нормально, выживет. Георгий протянул паспорт с торчащей из него картонкой ненужного теперь билета. Каненская внимательно осмотрела паспорт и билет. Обычный человек вроде Геры только взгляд бы бросил – все равно он под­делку не отличит, а у этой чувствуется хватка. По спокойному взгляду москвички Шварцев понял, что первую проверку он про­шел.

Настя немного подумала. Потом в ее руках появилась связка ключей, из которых хозяйка выбрала самый маленький.

– Вот что, Георгий, спуститесь, пожалуйста, вниз и посмот­рите нет ли в моем ящике вашей телеграммы. Почтальон мог ос­тавить ее там, меня ведь дома застать сложно.

Настя спросоня плохо соображала и никак не могла понять: настоящий это родственничек или поддельный? Вид его вызывает расположение и доверие, что подходит под обе версии, но лже­кузен таким быть просто обязан. У поддельного скорее должна быть ее фамилия, но тогда паспорт наверняка был бы липой, и она бы это сразу просекла. Если гость фальшивый, то какую ставку сделал бы вероятный противник: на настоящие документы и красивую легенду, или на фальшивого Каненского, положившись на магию ее родной фамилии? Трудно прикидывать расклад, когда не знаешь насколько умен противник и есть ли он вообще. В лю­бом случае осторожность не помешает.

Настя захлопнула дверь. Кофе сварить она не успеет, а вот закурить можно. Это тоже мозги прочищает. Между затяжками она включила компьютер и загрузила карту города Н-ска. В дверь снова позвонили.

– Привет, Аська! – на площадке стоял Лешка Чистяков и дер­жал под руку все того же незваного гостя. – Вот, говорит, что родственник, а сам в почтовый ящик лез. Я его на всякий случай арестовал.

– Задержал, – автоматически поправила Настя, оценивающе глядя на Герину спортивную фигуру и разворот плеч. – Кажется, он не сопротивлялся?

– Ты, как всегда, угадала, – разулыбался Лешка.

Даже родной муж не может понять, что это не догадка, а точный расчет (здесь – сравнение весовой категории и разви­тости мышц).

– Пожалуйста, – Шварцев протянул телеграмму. Настоящую, со штемпелями, отметила Каненская, а затем прочла.

– Так вы племянник тети Гали!

– Да, – скромно признался Георгий, хотя, кажется, это и была его самая лучшая рекомендация.

– Она еще варенье такое варит... – попыталась припомнить вежливая хозяйка. – Проходите, пожалуйста.

Признав родственника, Настя чмокнула мужа в щеку и отпра­вилась в обязательный утренний душ – прогонять горячей водой остатки сна. Чистяков представился, Гера ответил и помог Алексею дотащить до кухни тяжелые сумки.

– Аська такая непрактичная, если я ей еды не приготовлю, то она одними бутербродами живет, когда вообще поесть не за­бывает. Она, как по делу интересному работает, может не спать, не есть сутками.

"Адвокат, значит, – решил Георгий, – живет небогато, зна­чит, дела мелкие ведет или по административному Кодексу в ос­новном."

– Еще сама норовит допросы проводить.

"Следователь или дознаватель."

– И в суде еще время, бывает, теряет.

"Прокурор, – построил новую версию Гера, – в какой дом я попал?"

– А я, кстати, профессор математики.

– Журналист.

– Журналистов не любит, – кивнул Алексей на шум льющейся воды, – лучше оставайтесь просто родственником.

Настя хотела повторить названия предметов конской упряжи на санскрите и вспомнить все девять склонений этого языка, но оказалось, что нежданный визит ее уже почти разбудил. Для то­го, чтобы закончить процесс, ей хватило промурлыкать пару французских считалок с гасконским акцентом.

– Что у нас на завтрак? – спросила хозяйка, появляясь на кухне.

– Я еще развернуться не успел, Аська. Так что пока скром­но, и как ты любишь: бутерброды с пастромой, бужениной, сыром и крабовым салатом.

– Ну и ладно. Кофе есть?

За завтраком Настя между делом расспросила про Н–ск и уз­нала, что там есть улица Каненская (но ударение – на первом слоге), и что улица Советская с проспектом Маркса не пересе­кается. Потом она отравилась "почитать" и просила мужчин ее не беспокоить. Чистяков остался бесшумно мыть посуду, а Геор­гий ушел в маленькую комнату распаковывать сумку. Затем он включил телевизор, но новости не досмотрел. Его отвлек гром­кий голос Настасьи.

– Черт возьми, Костя, как ты это просмотрел? Наши бойцы тоже хороши, но ты-то, старый волк!.. По форме все правильно, я согласна, но ведь нестыковочки в деле есть... Квартальный план?.. Ты же знаешь, как я к этому отношусь!

Георгий тихонько накинул куртку и вышел из квартиры. Настя говорила достаточно громко, чтобы остальные почувствовали се­бя в роли подслушивающих. А профессиональная щепетильность не позволяет журналисту... В общем, он решил вести себя как родственник и отправился осматривать столичные окрестности. Кто такая эта троюродная Настя Шварцев так и не понял. А спросить Чистякова постеснялся. С одной стороны логично, что муж больше знает про жену, чем дальний родственник, но что тот напрочь не представляет к кому он в гости свалился, как диверсант в тыл врага, было чересчур.

А Настя металась по комнате, натыкалась на стол и стулья и чувствовала себя обманутой. Дело, которое она взяла у Оль­шанского было сделано безукоризненно, но именно сделано. Она терпеть не могла, когда какие-то посторонние соображения вме­шивались в ход расследования. Формально и следователь и опе­ративники имели право готовить дело в суд, признательные по­казания преступника, улики и следы полностью изобличали убий­цу. Но как могли такие опытные сыщики, как Коробков и Оль­шанский, не обратить внимание на необычность дела и не поин­тересоваться личностью покойного писателя, людьми, которые могли рассказать о том, кто такой Сухоруков, о связи послед­него с жертвой. Даже круглого психа нелегко заставить убить человека, а Лев Васильевич говорит вполне связно. Проверять! Все нужно проверять! Это дело уже потеряно для нее, это Костя Ольшанский заявил без обиняков, но следующее... Настя покля­лась самой страшной из известных ей клятв, что с этой минуты она не пропустит мимо себя больше ни одного дела, даже самого очевидного. Ведь и в самой очевидности найдется какая-нибудь хорошенькая загадка.

5

Осматривать достопримечательности Гера любил. И предпочи­тал делать это не из окна экскурсионного "Икаруса", а самым традиционном способом. Уже совсем скоро Шварцев заметил, что пивных точек в расчете на квартал у них тут меньше, зато бары и пабы на каждом шагу. Это, с одной стороны, удобно, с другой – налицо отрыв от корней, оголтелое западничество. В пабах Гера принципиально заказывал только "Жигулевское", но пить приходилось разное. Нет уже прошлого единства ассортимента, а выбирать всегда не просто.

Вот, например, выбирал Георгий для Каненской профессию, да так и не выбрал. Даже подумал: а не мозг ли она криминального мира? Но простое жилье и рыжий муж-дылда в эту версию не вписывались, Мориарти из Насти не получился. Современные профес­сора от мафии живут, в основном, на виллах, и, в основном, не здесь.

Выкроив свободную минутку, Шварцев позвонил в редакцию "Континент-Экспресса", но там сказали, что нужная ему журна­листка уехала в командировку. Гера с чистой совестью продол­жил знакомство со столицей в парке Горького. Там было весело, но по какому случаю так и осталось загадкой: то ли презента­ция, то ли народное гулянье. Последнее в любом случае было верным, повод тут не важен. Сразу с трех открытых эстрад гре­мела музыка, сотня лотошников торговала напитками и закуска­ми, массовики бодрыми голосами зазывали на конкурсы и лоте­реи. Довольно трезвые акробаты делали сальто во все стороны, фокусники демонстрировали ловкость рук публично, а карманники – наоборот.

По профессиональной привычке Гера предпочитал наблюдать, а не участвовать. Внимание его привлекла одна женщина. Она была средних лет, хорошо одета, тщательно причесана, в меру накра­шена, но при этом до ужаса похожа на его несостоявшуюся тещу. Шварцев чуть было не поздоровался с ней, причем внутренне сжался в ожидании брани (в обоих смыслах). Такой у Валентины Власовны был на него рефлекс. Но когда женщина лишь скользну­ла по нему взглядом и отвернулась, Георгий понял: не она. И тут же испытал облегчение, словно вывернулся из-под колес грузовика на нерегулируемом перекрестке, списал на экзамене именно то, что нужно, или избежал временной кастрации.

Женщина шла медленно, потому что несла на руках поднос с караваями. Георгий уже видел несколько таких х/б изделий в руках публики, но о дефиците хлеба в булочных не слыхал. И тут то ли кто-то ее подтолкнул, то ли каблук подвел, дама по­качнулась и выпустила из рук поднос. Пара–тройка булок вооб­разила себя колобками и покатилась по асфальтовой дорожке, парень в черной куртке бросился ловить беглецов. Шварцеву стало обидно за женщину и, чтобы совсем не расстроиться, он отвернулся.

За отсутствием пытливого взгляда журналиста никто и не заметил, что после этого мелкого инцидента одним самым тяжелым караваем на подносе стало меньше. Кто знает, если бы Гера не отвернулся, как бы дальше потекли события? А так Молох судьбы поставил свою печать. Народное гулянье продолжилось без за­минки, а Шварцев пошел своей дорогой. Настроение выходного дня сохранилось, он чувствовал себя достаточно свободным и бодрым, чтобы продолжать осмотр столицы. Георгий дошел до Крымского моста, но какое-то чувство дискомфорта толкало его побыстрее исчезнуть из поля зрения выпученных глаз железобе­тонного царя. Он скоро перебрался на другую сторону Моск­ва–реки (там Петру его не рассмотреть) и подошел к метро "Парк культуры". Вошел в фойе станции и огляделся. Нет ни схемы линий на стене, ни дежурной, на месте которой толкался молодой по-херувимски румяный милиционер. Голубые глаза смот­рели открыто и доброжелательно.

– Скажите, пожалуйста, как мне проехать к Манежной площади?

– Это легко, – любезно отозвался милиционер, – станция метро "Охотный ряд", она расположена через одну от нашей... Вы ведь приезжий? – профессионально спросил и. о. дежурной, – регистрация у вас есть?

– Я только сегодня приехал и еще не...

– Предъявите документы, гражданин, – глаза стали из голу­бых серо–стальными. Постовой взял Герин паспорт. – Почему на­рушаем? Пройдемте!

Не все брюнеты прибыли с Кавказа, хотел пошутить Шварцев, но решительный вид милиционера его успокоил. Вахтеры в звании рядового все приколы классифицируют как оказание сопротивле­ния, а остроты приравнивают к ношению холодного оружия.

В станционной дежурке никто даже на полухерувима не похо­дил. Экскурсия выходного дня закончена, понял Гера, начались будни.

* * *

Какой прокол! Женька в сердцах плюнул и вышел из фойе станции на улицу. Сквозь стеклянную витрину он сможет наблю­дать за дверью дежурки, не привлекая лишнего внимания. Может быть, этого парня еще выпустят?

Все шло как обычно. Место встречи и время были выверены давно, товар передавался по отработанной схеме. Благо мероприятий в ЦПКиО проводилось предостаточно. Как всегда он, Же­ня, с Вовчиком и Серым заняли позиции вокруг места за полчаса до операции. Обзор со всех трех точек был отличный, ни одного человека, проявившего бы интерес к данному участку парка, они бы не пропустили. Только когда точно установлено, что посто­ронних наблюдателей нет, Боча лично дает команду на движение. Скорость и направление рассчитаны так, что контакт всегда происходит на крошечном пяточке, контролируемом со всех сто­рон. Контакт так замаскирован, что случайный прохожий никогда не догадается, что произошло на его глазах. А профессионал сразу попадет под подозрение.

До сих пор передачи товара происходили гладко, как Боча прописал. Роли разучены, движения отточены (попробуй у шефа схалтурь, это тебе не МХАТ, сразу за мошонку подвесит). Да и деньги хорошие капают. С каждого миллиона баксов Женьке пере­падает десять штук. Да за такие бабки любой актер "Войну с миром" выучит. От них этого пока не требовали, вообще до се­годняшнего дня работа казалась не пыльной. Опасно, конечно, такими делами заниматься, но у них конспирация железная – раз, дисциплина идеальная – два.

И вдруг, когда шеф отмашку дал, а Людмила уже на контакт вышла, – появляется этот фраер и пялится на нее в упор. Жень­ка засек его сразу, да отменять операцию было поздно. За те пять секунд, что агент груз принял и ушел, Женька взмок, как придурок в латаксе. А козел этот встречу срисовал и в сторону двинул. Но не на таких напал. Прокололся, мент поганый! Жень­ка ему плотно на хвост сел. Серый Людмилу проводил, а Вовчик проследил, чтобы агент без проблем соскочил.

Фраер под аборигена закосил, но по спортивной фигуре и Коробкой стрижке, взгляду цепкому и походке мягкой опытный человек сразу такого просечет. Может даже статься, что он не опер, вон, за весь мост ни разу не проверился (а место удоб­ное!), только плечиками передергивает, да шаг добавляет. Мо­жет статься, что это конкуренты на них вышли. Тоже плохо. Или их рубить придется, или самим отрываться. Тем более парня этого прояснить надо.

В своих способностях Женя уверен, не оторваться фраеру, но то, что он прямиком к постовому полезет, да еще в дежурку попрется – такого бы никто не предположил. Они поговорили, потом чернявый ксиву показал, и вместе в загон пошли. Мент – и наглый. Наверняка оттуда отзвонится. Женька нервно закурил. Опера отследить не трудно, он сам привык хвостом быть, а вот если не один он, тогда сильно подзалететь можно. Заведет его куда нужно, а дружки сзади уже самому Женьке на хвост упадут. У них народу побольше, так хоть запроверяйся – не отстанут. Придется отрываться, как в шпионских боевиках учат: по метро да магазинам. Благо – не в Крыжополе, народу тьма, одежда одинаковая, из Турции да Китая.

Дверь дежурки отворилась и оттуда вышли фраер с ментовской кодлой. К входу подкатил воронок, чернявый прошел первым и тут у Женьки сигарета вывалилась. На парне браслеты надеты! Конкурент, значит. Фраера кинули в «воронок», остальные верну­лись в дежурку. Только румяный остался в фойе, видно по моло­дости за других трубит. Женька подумал–подумал, да и подошел к нему.

– Привет, мужик. Дело есть.

– Я на посту.

– А я тебя не в разведку зову. Значит так, кент. Ты мне толкуешь о чем с парнем говорил, которого сейчас в воронок сажаи, а я тебе пятьсот баксов отстегиваю.

– Лады, – быстро сказал херувимчик с голубыми глазами. – Он спросил как на Манежную подъехать, а я у него регистрацию потребовал. А он говорит – сегодня приехал, не успел. Вот его в отделение и отправили.

– Номер?

– 46-е, ближайший райотдел.

Женька протянул баксы.

– Спасибо, – мент воровато улыбнулся, – в другой раз и сотни хватит, обращайся.

Женя снова выбрался на улицу и позвонил Боче.

– .. в общем, шеф, выходит, что конкуренты, – заключил доклад он.

– Куда выходит, я тебе сам скажу, – зло сказал Боча, – мо­жет это все липа сплошная. Веди его дальше, каждый час звони, даже если его на пятнадцать суток запрут.

– Понял. – Женя поймал такси и поехал в 46-е отделение. Только бы этот гад уже не сдернул, Боча ведь намекнул о не­полном служебном. Если что: и шкуру спустит, и зелень приж­мет.