Капелька за капелькой

Кап-кап... Капелька за капелькой... Худенькая, безжизненная ручка десятилетней Ниночки, перетянутая жгутом, лежит на холодной клеёнке. Вокруг всё: стены, потолок, окно, лицо женщины в белом халате — постепенно утрачивает привычные очертания и начинает плавиться, растекаться, пока не превращается в грязное серое облако.

Кап-кап... Капелька за капелькой наполняется доверху стеклянная ёмкость. Это не кровь — это по прозрачной трубочке маленькими капельками детство её стекает. А в голове, как удары тяжёлого молоточка: раз-два, раз-два. И не поймёшь — это звук капель или тяжёлых немецких сапог в коридоре? Ниночка устало прикрыла глаза.

В палате холодно, неуютно. Под тонким серым одеялом девочка пытается согреться. Тихо. Хотя нет: через еле различимое тяжёлое дыхание других детей слышится это вечное: кап-кап, кап-кап...

На соседней койке смирно, почти не шевелясь, как требует от них фрау Эльза, лежит Таня. Она просто смотрит в одну точку, и её жизнь капает в бутыль ровно, без просьб, без слёз. Ниночка хочет стать такой, как Таня. Ничего не чувствовать, не шевелиться, не плакать.

В тишине раздался громкий, как выстрел, щелчок. Это фрау Эльза, как всегда, с холодным, непроницаемым лицом, привычно отсоединяет почти полную ёмкость. Её движения ловкие, быстрые, руки — без жалости. Она смотрит на Ниночку не как на ребёнка, а как на нужный прибор, который почти опустошён. В её взгляде — лёгкое раздражение:

— Мало. Снова мало. Вставай!

Её резкий голос заставляет Ниночку подчиниться. Мир шатается, плывёт в кроваво-красных пятнах. Она цепляется за край койки, но в её худеньких, почти прозрачных ручках нет силы. Ноги не слушаются, и малышка падает на холодный пол.

— Слабая девочка, — недовольно бормочет фрау Эльза.

Грубо хватая Нину под мышки, безразлично бросает ослабевшее тело на кровать. Девочка почти не чувствует боли. Она приходит потом — тупая, проникающая во все косточки. Во рту — вкус медной монеты и пустоты. Глаза слипаются. Но самое страшное — это жажда. Невыносимая, огненная, она крепко перекрывает горлышко и не даёт дышать. Ниночка поворачивает голову и видит, как медленно сползает по стеклу капля— чистая, круглая, прозрачная. Соединяясь с другой, она становится больше, тяжелее… и срывается вниз. Исчезает. Ниночка не успела, не смогла к ней дотянуться бескровными губами.

Она закрывает глаза и вспоминает. Воспоминания — это единственный тёплый уголок, который у неё ещё не отняли. Девочке видится большой, светлый дом, наполненный солнцем и теплом, пахнущий по воскресеньям мамиными блинами. Тогда все были живы. Счастливы.

Кап-кап... Звук становится всё тише, всё дальше, и большая палата постепенно наполняется темнотой. Она не страшит, наоборот, становится мягкой, уютной, как мамина рука. Она ласково гладит её по голове и зовёт за собой. Ниночка делает последний, крошечный шажок навстречу — и звук резко обрывается.

Тишина. В палате стоит густой запах страха, крови и детского пота. Фрау Эльза маркирует новую бутыль и бросает безразличный взгляд на койку. Пустые глаза девочки, полные боли и страха, смотрят на неё. От холодного взгляда медсестры ребёнок пытается спрятаться под одеялом. Старая кровать предательски заскрипела под маленьким, безжизненным телом Ниночки.

— Этот контейнер готов. Приготовьте следующий, — раздаётся громкий голос в дверях.

Чья-то детская жизнь, измеренная очередной порцией готового контейнера, спешно уносится по коридору, чтобы влиться в вены того, кто считает себя господином мира.