Капитан мародёров и тайны ордена Иезуатов

Ольга Крючкова

Капитан мародёров и тайны Ордена Иезуатов

Книга 2

Герои романа:

Историческая справка:

Орден Иезуатов был основан в 1365 в Сиенне (Италия) Иоанном Коломбини и Францем Мино и в 1377 утверждён папой Урбаном V. Он выполнял те же функции, что и последующий за ним Орден Иезуитов, основанный официально в 1534 году Игнатием Ллойла. В дальнейшем в тексте произведения для простоты понимания будет использовать термин: ИЕЗУАТ.

Альваро де Луна — гранд; фаворит короля Хуана II, тайный любовник королевы Марии Арагонской. (Хуан II Кастильский Трастамара — король Кастилии и Леона (1406—1454)).

Рехидоры (члены городского совета):

***

Часть 1

Наваждение

Глава 1

Ранняя весна 1450 года. Замок Дешан. Франция

Графиня д’Аржиньи, в девичестве Жанна д’Арк де Дешан, металась в послеродовой горячке. От нестерпимого жара и большой потери крови она слабела прямо на глазах.

Новорожденная девочка, похожая на сморщенный прошлогодний листочек, издала при появлении на свет не привычный для уха повитухи громкий крик, а что-то вроде мышиного писка. Опытная повитуха горестно вздохнула: вряд ли малышке суждено прожить и пару дней.

Шарль, граф де Кастельмар Дешан д’Аржиньи, пребывал в полном отчаянии — умирала его любимая Жанна! Женщина, с которой он прожил двадцать лет! Мать его троих детей ― удачно вышедшей замуж и блиставшей теперь своей красотой в Париже Екатерины, сына Франсуа и младшей дочурки Констанции!

Граф несколько раз заходил в спальню жены. При виде «сморщенного листка» он ужаснулся и пришёл в смятение, ибо хорошо помнил, как выглядели, едва народившись, его старшие дети. Екатерина, например, ещё даже не открыв глазки, уже настойчиво высовывала маленький розовый язычок в поисках материнского соска и впоследствии всегда отличалась великолепным аппетитом, отменным здоровьем и неуёмной энергией. Франсуа, помнится, тоже родился на редкость здоровым и упитанным крепышом...

Младшенькая же, Констанция, родилась хоть и крошечной, но гладенькой и складной. Шарль тогда сразу сказал, что малышка вырастет такой же красивой, как мать. И не ошибся: девочка унаследовала все черты прекрасной Жанны! Недавно Констанции исполнилось всего десять лет, но в замке только и говорили: пройдет еще три-четыре года, и девочка способна будет свести с ума любого мужчину! Будь то сын соседа-барона или сам дофин Франции.

...Примерно час назад Шарль снова посетил ложе роженицы. Жанна посмотрела на мужа затуманенным взором, не в силах произнести ни слова. Он опустился на колени и нежно и трепетно прикоснулся губами к ее влажной руке.

— Все будет хорошо… Ты непременно поправишься… — прошептал Шарль, стараясь приободрить жену.

С трудом расцепив горячечные губы, Жанна ответила:

— Нет, дорогой… Я умираю… Силы покидают меня…

Граф прильнул щекой к руке жены и ... разрыдался.

— Не плачь, Шарль. Мы прожили с тобой в любви двадцать лет, и, наверное, Господь решил, что этого достаточно... Позови детей. Я хочу проститься с ними. И… исповедаться.

Поднявшись с колен, Шарль с обречённым видом вышел из покоев Жанны. За дверью его ждал Франсуа.

— Отец, не скрывайте от меня правды! Что с нашей матушкой?

Граф крепко обнял сына, стараясь подавить крик отчаяния. Франсуа минуло четырнадцать лет, а он считал себя уже взрослым, почти мужчиной...

— Она... умирает? — растерянно спросил мальчик.

Отец в ответ лишь молча кивнул.

Констанция, все это время стоявшая рядом с кормилицей чуть поодаль, побледнела. Затем вскрикнула, вырвалась из объятий няни и бросилась бежать по длинному коридору вглубь замка.

— Останови и успокой её! — властным тоном приказал Франсуа кормилице, отлично понимая, что вряд ли сломленный горем отец сможет найти сейчас слова утешения для младшей дочери.

Кормилица, грузная и неповоротливая женщина, поспешила, насколько это было возможно при её формах, за воспитанницей.

— Франсуа, ваша матушка, — Шарль едва сдерживал рыдания, — хочет видеть тебя и Констанцию.

— Я готов, — сказал Франсуа, пытаясь придать голосу должную уверенность. Голос, однако, предательски сорвался, и мальчик добавил уже сдавленным шёпотом: — Отец, мне кажется, не стоит посылать за сестрой. Констанция очень ранима...

Отстранившись от отца и собравшись с духом, Франсуа вошёл в покои матери.

— Матушка!..

Графиня открыла глаза и тихо, но внятно произнесла:

— Я люблю тебя, Франсуа. И всегда буду заботиться о всех вас, своих детях. Даже с небес... Но где же Констанция?..

— Она... Она, вероятно, в своей комнате.

— Приведи её, пожалуйста. Хочу взглянуть на неё в последний раз... Ступай… — графиня снова закрыла глаза.

Франсуа, пошатываясь, вышел: только теперь он понял истинное состояние отца.

Безутешный граф продолжал оставаться на том же месте, не слыша и не видя ничего вокруг. Мальчик, усилием воли подавив рыдания, хотел сказать ему что-нибудь утешительное, но не смог. Просто подошёл и молча прильнул…

В коридоре раздались чьи-то торопливые шаги. Шарль вздрогнул и оглянулся. Из полумрака замкового перехода появилась бледная, как полотно, Констанция. Приблизившись, она вскинула на отца и брата широко распахнутые глаза, полные страха и отчаяния, но тотчас отвернулась и молча шагнула в спальню матери…

В коридоре снова послышались шаги. На сей раз ― это были шаги тяжело семенящие. Это священник торопился успеть исповедать умирающую.

— Примите мои искренние соболезнования, ваше сиятельство, — поклонился святой отец недвижно застывшему графу. — Сие прискорбное известие застало меня, признаться, врасплох…

Священник выглядел несколько помято и потому виновато, словно извиняясь за безвременную кончину графини, смотрел то на хозяина замка, то на его сына.

Дверь покоев графини тихо отворилась, и в коридор выглянула повитуха, не покидавшая роженицу ни на минуту.

— Входите, святой отец. Графиня готова принять вас…

Шарля пробила дрожь: повитуха приглашала священника к его умирающей жене так, будто тому была назначена аудиенция.

Священник перекрестился и возвёл глаза к небесам:

— Все в руках Господа, ибо мы — дети Его! Ее сиятельство будет вознаграждена Им за свои благие земные поступки, в том нет сомнений...

Шарля передёрнуло («Как можно решать и обещать за Господа?!»), но он промолчал: вступать в теологическую полемику в столь скорбный момент было неуместно и кощунственно.

— Я уверен, что именно так и будет, — не без гордости произнёс Франсуа и тоже перекрестился. — Матушка всегда заботилась о сервах (крепостные крестьяне) и в годы неурожаев кормила их со своего стола.

— Истинно так, сын мой, — подтвердил священник, осеняя себя очередным крестом.

В это время из-за широкой юбки повитухи появилось покрасневшее от слез лицо Констанции.

— Это вы, вы во всем виноваты! — захлёбываясь от рыданий, выкрикнула она в сторону отца и стремглав бросилась прочь.

Священник отпустил вслед девочке крестное знамение и миролюбиво проговорил:

— Она ещё мала, ваше сиятельство. Потеря матери всегда тяжела, а в столь нежном возрасте ― особенно...

Граф д’Аржиньи не слышал священника. Его охватила растерянность: в приближающейся кончине любимой Жанны дочь обвиняет его, Шарля?! Но почему?!

* * *

Ранним утром следующего дня, когда колокол замковой часовни пробил хвалу, новорожденная девочка, всю ночь жалобно попискивающая, затихла.

(Во времена Средневековья люди часто ориентировались на звон колоколов. Хвалу звонили ранним утром, перед восходом солнца).

Повитуха заглянула в колыбель, стоявшую тут же, в спальне графини, и взяла крошечный комочек, завёрнутый в пелёнки, на руки. Прислушалась. Девочка не дышала.

— Ну, вот и все, новорожденный ангелочек умолк навеки, — повитуха вздохнула и положила бездыханное тельце обратно в колыбель. — Недолго ты пробыла среди нас, бедняжка… А может, оно и к лучшему: зато попадёшь теперь прямо в рай. Младенцы, как известно, безгрешны, так что место твоей невинной души, ангелочек, отныне в раю…

Жанна пережила свою дочь ненадолго: она отошла тем же днём ― когда колокола часовни вызванивали сексту (примерно полдень).

В момент кончины возле графини находились священник, Шарль и Франсуа. Констанция же ещё накануне укрылась в своей комнате и категорически отказалась покидать её.

...Жанну д’Аржиньи похоронили на семейном кладбище, рядом с её приёмными родителями ― графом и графиней д’Арк. Священник произнёс надлежащую надгробную речь, в которой всячески восхвалял достоинства безвременно усопшей.

Оцепенев от ужаса, Шарль безмолвно наблюдал, как сервы забрасывают гроб землёй. Потом неожиданно метнулся к могиле, словно желая разделить с женой её последнее пристанище, и непременно исполнил бы своё намерение, если бы не успевший вовремя удержать его Франсуа.

— Опомнитесь, отец! Вы нужны нам! Подумайте о Констанции!

Шарль издал сдавленный крик:

— Я не хочу больше жить! Не хочу!

Священник, только что окончивший заупокойную молитву, приблизился к графу:

— Такие речи непозволительны для истинного католика! Только Господь имеет право решать, кому и сколько отпустить на этой грешной земле. Мужайтесь, ваше сиятельство! Вы ещё молоды… И у вас — дети…

Опомнившись, Шарль взглянул на сына.

— Да, да, дети… — механически повторил он. — Но как же я смогу жить без неё?! Как?! ― Шарль беспомощно воззрился на священника и в этот момент увидел... Констанцию.

Девочка появилась на кладбище в тот момент, когда гроб с телом матери почти уже скрылся под землёй. Она бросила в пугающую мрачную яму букетик цветов, сорванных в замковой оранжерее, резко развернулась и торопливо удалилась по направлению к лесу, подступавшему к берегам реки Алье. Констанции очень хотелось побыть одной, чтобы никто не мешал ей предаваться воспоминаниям. «Мамочка, но ведь ещё совсем недавно мы гуляли по этому лесу вместе с тобой!» ― беззвучно плакала девочка.

...После похорон состоялась поминальная трапеза. Вернувшаяся из леса Констанция, к еде почти не притронулась. Франсуа заметил, что отца она по-прежнему старательно избегает. Из-за стола Констанция поднялась первой:

— Прошу простить меня. Я хочу удалиться в свою комнату.

Священник понимающе кивнул: девочка стремится к уединению, чтобы найти утешение в молитвах.

— Молитва, дитя моё, — самый верный помощник! ― не удержался он от напутствия. ― Она всегда поддержит в трудную минуту. Все мы через неё общаемся с Господом...

Констанция замерла на пороге. Затем, медленно обернувшись, срывающимся от волнения голосом произнесла:

— Я не желаю общаться с Господом! Он отнял у меня самого близкого человека!

Священник побледнел.

— Сударыня, вы, конечно, пережили очень тяжёлую утрату, но это не дозволяет вам произносить богохульные речи!

Шарль молчал. В душе его царило смятение. Действительно: почему и у него Господь отнял ту, которую он любил больше всего на свете? Неужели уготовил столь жестокую расплату лишь за то, что когда-то Жанна, облачившись в мужское платье, встала во главе французского войска? Но, если бы не она, что было бы теперь с Францией?..

Шарль с мольбой посмотрел на сына, и тот не замедлил прийти на помощь.

— Простите мою юную сестру, святой отец. Думаю, завтра она непременно раскается в своих словах, — обратился Франсуа к священнику.

— Дай Бог, чтобы случилось именно так, — примирительно и с искренней надеждой ответил тот.

Следуя примеру Констанции, Франсуа поднялся из-за стола.

— Я провожу тебя, — сказал он, подойдя к сестре и беря её за руку.

Девочка прильнула к брату. Почувствовав, что она слабеет и вот-вот упадёт, Франсуа подхватил сестру на руки:

— Не беспокойтесь, отец, я позабочусь о Констанции!

Священник тоже вскоре откланялся, получив от графа щедрое вознаграждение, и Шарль остался в одиночестве. Рука невольно потянулась к вину. Одного бокала оказалось мало ― забыться не удалось...

После трёх бокалов крепкого вина Шарль почувствовал буквально волной накатившую тоску. От выпитого стало только хуже. Граф резко отбросил сосуд цветного итальянского стекла в сторону, и тот с печальным звоном разбился...

Всю ночь Шарль не спал. Словно привидение, он бродил по замку, где все, даже незначительные на первый взгляд мелочи, напоминало о Жанне.

Проходя мимо комнаты дочери, он услышал безутешный плач. Шарль толкнул дверь. Та оказалась незапертой и легко подалась.

— Констанция! — позвал он. — Дочь моя!

Девочка сидела на кровати в поникшей позе, распущенные волосы струились по плечам, отражая отблески свечей.

— Почему ты не спишь, радость моя? — как можно нежнее спросил Шарль, присаживаясь на краешек кровати.

Девочка вскинула голову, словно стряхивая с себя состояние оцепенения.

— Зачем вы пришли? Я не хочу вас видеть! И не собираюсь раскаиваться в своих словах, сказанных священнику!

— Но чем же я обидел тебя? Поверь, я страдаю не меньше!..

Девочка, отвернувшись и снова заплакав, проговорила сквозь слезы:

— Если бы не вы, мама была бы сейчас жива! Это ваша похоть убила её!

Шарль отпрянул:

— Боже мой, Констанция! О чем ты говоришь?!

— А что, разве не вы подарили маме этого ребёнка, из-за которого она ушла от нас? Уходите! Я ненавижу вас! Оставьте меня!

Шарль не знал, какие ему найти слова, чтобы успокоить дочь. Она считает его виновником смерти Жанны!

«А что, если Констанция права?» ― неожиданно подумал он.

Графа охватило отвращение к самому себе, и он, понуро сгорбившись, молча покинул комнату дочери.

Запершись в своём кабинете, Шарль заметался от стены к стене, словно загнанный зверь. Наконец, не выдержав душевных мук, он принял решение... последовать за Жанной.

Спустившись в арсенал, граф прощальным жестом погладил свой верный меч Каролинг, с которым храбро сражался когда-то против англичан и фламандцев...

Затем приступил к выбору смертоносного кинжала. «Наверное, лучше всего подойдёт стилет, ― подумал Шарль. — Главное, ударить прямо в сердце…»

Он решительно сжал рукоять трёх гранного стилета «Последняя милость», предназначенного для умерщвления поверженных рыцарей, и занёс руку для удара...

— Вы решили навести в арсенале порядок, отец? ― раздался неожиданно за спиной голос Франсуа. ― Не слишком ли поздний час избрали для этого? Завтра я смог бы помочь вам...

Шарль опустил «Последнюю милость» и безвольно обмяк.

Франсуа подошёл ближе:

— Отдайте мне стилет, отец! Самоубийство никогда не позволит вам встретиться на небесах с нашей матушкой...

Шарль послушно разжал руку. Стилет выпал, глухо ударившись о каменный пол.

— Спасибо, сын. Я совсем не подумал об этом…

— Обещайте, что мне не придётся хоронить вас в лесу, как самоубийцу-грешника, — не отставал Франсуа.

— Обещаю. Но что же мне делать с Констанцией, Франсуа? Она сказала, что ненавидит меня….

— Это пройдёт. Поверьте мне, отец! Время, как известно, залечивает раны... Может, вам стоит пожить пока в Аржиньи? Последний раз вы навещали свой замок два года назад.

— И ты помнишь, как мы все вместе ездили туда?! — с надеждой в голосе воскликнул граф.

— Конечно, отец. Это было не так уж и давно...

— Да, да, ты прав, Франсуа! Я непременно отправлюсь в Аржиньи. Здесь все слишком напоминает о Жанне... Погоди, но как же…

— Не волнуйтесь, отец. Я все сделаю: сообщу печальную новость Екатерине в Париж и позабочусь о Констанции. Я справлюсь, — заверил графа повзрослевший за один день сын.

Глава 2

Граф не стал медлить с отъездом. Уже на следующее утро он приказал слугам собрать в дорогу необходимые вещи и приготовить карету. До замка Аржиньи было примерно два дня пути.

На прощание Шарль благодарно обнял сына. В ответ тот солидно, по-мужски, ещё раз приободрил отца:

— Я справлюсь со всеми делами, отец, не сомневайтесь! В былые времена юноши моего возраста уже сражались на войне, а мне придётся всего лишь управляться с замком и сервами да ухаживать за младшей сестрой.

Шарль внимательно посмотрел на сына и впервые заметил, сколь сильно тот возмужал за последние дни. Даже меж бровей у него залегла уже складка, присущая лишь людям, на долю которых выпадает слишком много раздумий или тяжких душевных страданий.

— Позаботься о Констанции, Франсуа. И... пиши мне как можно чаще, сын... — горло сдавили спазмы.

— Обещаю подробно писать обо всем, что будет происходить у нас в Дешане, и отправлять гонца в Аржиньи два раза в месяц.

Усаживаясь в карету, Шарль подумал, что оставляет в замке Дешан своё сердце…

Форейтор закрыл дверцу, богато украшенную инкрустацией, и, расположившись рядом с кучером, скомандовал:

— Трогай!

Шарль смотрел в окно на удаляющиеся стены замка и горько сожалел, что не удалось проститься с Констанцией: дочь так и не вышла из своей комнаты...

Когда Дешан превратился в зыбкую точку на горизонте, а карету окружили бескрайние пожелтевшие поля, Шарль сделал глубокий вдох: приятный запах скошенных трав и хлебов невольно отвлёк от горестных дум. Карета плавно покачивалась на дорогих и добротных итальянских рессорах, и, поддавшись последствиям бессонной ночи, граф незаметно задремал.

...Ему приснилась Жанна ― молодая, сильная, в рыцарских доспехах. За её спиной виднелся город Труа. Тот самый, где французы разоружили когда-то бриганд Шарля, выступавшего тогда на стороне короля Бургундии, и где сам он, не задумываясь, бросил свой верный меч Каролинг к ногам прекрасной Девы.

Далее вихрем промелькнула сцена пленения Жанны под Компьеном… На смену ей явилось лицо Валери Сконци ― хитрого и изворотливого иезуата, имевшего шпионов по всей Франции и Бургундии... Это ведь именно Сконци признался однажды Шарлю: «Дева Жанна отнюдь не крестьянка, она — принцесса крови, сводная сестра дофина Карла VII».

Картинка опять сменилась: из затуманенного сознания поочерёдно всплывали события давно минувших дней… Вот Шарль навещает Жанну в темнице. Он знает теперь о её истинном происхождении, и, волею судьбы, именно ему приказано охранять французскую «ведьму».

И снова ― Сконци. Под видом торговца вином он привёз девушку, как две капли воды похожую на Жанну д’Арк де Дешан, дабы совершить подмену. Именно этой невинной крестьянке предстоит взойти на костер вместо Жанны…

В беспокойном сновидении графа запылал костёр. Обритая наголо девушка, облачённая в постыдный колпак, разрисованный чертями и другой нечистью, задыхается от дыма. Вот уже огонь ползёт по её ногам... Превозмогая неистовую боль, несчастная кричит: «Крест! Крест! Дайте крест!»

Инквизиторы безмолвствуют. Они явно наслаждаются разыгравшимся действом. Вдруг от толпы зевак отделился какой-то рыцарь и протянул «ведьме» свой меч. В перевёрнутом виде меч приобретает форму креста. Этим приёмом рыцари пользовались ещё во времена Крестовых походов.

Затем Шарлю приснилась его матушка Франсуаза де Монтесью де Кастельмар. Он много лет не виделся с ней, с того самого момента, как покинул в юности родовое поместье. Отец давно умер, но мать была ещё жива. Поэтому она снилась Шарлю именно такой, какой он помнил её со времён юности. Он, ещё будучи наёмником, время от времени отправлял ей скудные весточки и деньги, чтобы мать могла оплачивать надлежащие налоги за поместье. Затем, когда Шарль получил во владение замки, он стал чаще отправлять матери письма и деньги, хотя уже знал, что он фактически — сын любовницы его ныне покойного отца. Франсуаза с радостью принимала помощь Шарля и всегда подробно отвечала на его письма. Она была счастлива, что Шарль обрёл семью и богатство.

Шарль очнулся и торопливо перекрестился.

— Господи! Я же не присутствовал на аутодафе! Что это ― муки совести? Расплата за невинно загубленную душу той молодой крестьянки? — граф снова перекрестился. — Что же делать, как жить с этим дальше? Может, уйти в монастырь?

На какое-то время подобная перспектива всерьёз завладела мыслями графа: «Да, да, именно так! Уйти в монастырь! Молиться денно и нощно о душе той крестьянки, душе жены и душах всех тех, кого я погубил, будучи наёмником… Вымаливать себе прощение...»

Шарль попытался припомнить все военные компании, в которых участвовал по молодости, но быстро сбился со счета. В памяти всплыли выжженные дотла деревни, разграбленные дома, обезображенные трупы солдат и крестьян, изнасилованные женщины и девушки…

— О, Господи, как я грешен! И муки мои душевные — твоя кара за содеянные мною преступления... Прости меня, Господи! Каюсь...

* * *

Настигшую в пути ночь Шарль решил провести на постоялом дворе, расположенном в десяти лье (40 км) от Клермона: он останавливался здесь и прежде.

В харчевне прислуживала излишне полная женщина, не потерявшая, однако, былой привлекательности. С большим трудом и далеко не сразу Шарль признал в ней прежнюю прелестницу, с которой провёл некогда несколько страстных ночей.

«Как быстро летит время! ― думал он, машинально разглядывая непомерно расплывшуюся фигуру женщины. ― А ведь когда-то она казалась мне прехорошенькой…»

Поймав себя на мысли, что бесстыдно рассматривает призывно вздымающуюся над корсажем пышную грудь хозяйки, Шарль отвёл глаза. Женщина же, не обращая никакого внимания на вожделенные взгляды мужчин, коих в трактир набилось уже немало, невозмутимо продолжала заниматься своим делом.

Несмотря на последние жизненные перипетии, у графа появился аппетит (сказалась, видимо, дальняя дорога), и он сытно поужинал. Подкрепив трапезу изрядным количеством вина, он уединился в отведённой ему комнате и на удивление быстро заснул. Словно провалился в тёмную бездну.

...Шарлю казалось, что он превратился в неведомую птицу и уже давно летит куда-то. Только вокруг почему-то нет ни неба, ни земли ― сплошная чернота.

Неожиданно далеко впереди забрезжил свет, и Шарль захотел устремиться к нему, но... Увы, он замер на одном месте. Шарль начал изо всех сил размахивать руками-крыльями, вновь и вновь повторяя попытки оттолкнуться от пустоты, но... все было тщетно. А достичь таинственного света непременно хотелось: ему почему-то казалось, что именно это светлое пятно даст ответы на все терзавшие душу вопросы!

Шарль попытался крикнуть, позвать кого-нибудь на помощь ― изо рта-клюва не вырвалось ни звука. Он обессилено сложил крылья…

Неожиданно налетел сильный вихрь. Он подхватил Шарля и стремительно понёс вперёд ― к таинственному свету! Счастливый Шарль снова принялся размахивать крыльями, стараясь ещё более ускорить движение. Светящееся пятно неуклонно приближалось, росло, увеличивалось в размерах... Наконец вихрь бережно опустил Шарля на твёрдую поверхность.

Пятно оказалось бескрайним светлым пространством.

«Где я? Это дорога в Рай или в Ад? Я что, умер?» — забились в голове тревожные мысли.

— Ты жив, мой мальчик! — раздался рядом скрипучий старческий голос.

Шарль оглянулся: перед ним стояла Итрида. Ведьма, которая сорок пять лет назад помогла ему появиться на свет и которая лишь одна знала тайну его рождения.

— Итрида?! — удивлённо воскликнул Шарль.

— Неужели я так сильно изменилась со дня нашей последней встречи? Когда, кстати, это было? А-а, припоминаю! Мой дух тогда вызывала та девчонка, Ангелика, которую потом схватили инквизиторы…

Шарль сник:

— Да, её схватили... И, к сожалению, я тому виной. Ангелика доверилась мне, а я... я её предал. Но тогда я искренне считал, что делаю это во имя Господа!

— Или во имя вознаграждения, а? Замок Аржиньи — весьма лакомый кусочек, не так ли?

— Так, Итрида, всё так... ― вздохнул Шарль. И добавил: ― В последнее время я много думал о своей жизни…

— И о Жанне… Я знаю, мой мальчик.

Шарль встрепенулся:

— Ты знаешь о смерти Жанны? Впрочем, зачем я спрашиваю? Конечно, знаешь… — Его вдруг охватил непонятный страх: — Итрида, а Жанна тоже здесь?

— Нет, Шарль, ей здесь не место...

— А Ангелика? Могу я с ней встретиться?

— Зачем? — удивилась Итрида.

— Дабы вымолить себе прощение…

— Это у ведьмы-то?

— Пусть… Ты ведь тоже ведьма, но благодаря тебе моя семья обрела наследника, а я — жизнь. И я по сей день тебе за то признателен.

Итрида улыбнулась:

— Боюсь, я разочарую тебя, мой мальчик. Ангелики здесь тоже нет, но по другой причине. Это ведь мир мёртвых, а час Ангелики ещё не пробил...

У Шарля перехватило дыхание:

— Неужели... ей удалось сбежать от инквизиторов?

— Ей помогли это сделать, ― скупо ответила Итрида.

Шарль облегчённо вздохнул:

— Ты сняла камень с моей души, Итрида! Я рад, что Ангелика жива.

Итрида снова улыбнулась:

— А я всегда рада услужить тебе, Шарль. И, пользуясь случаем, хочу предупредить: тебя ждут серьёзные испытания. Не избегай их! И ещё. Будь снисходителен к двум незаурядным женщинам, которых встретишь на своём жизненном пути! Только тогда ты обретёшь покой... Прощай, мой мальчик!..

...Шарль проснулся. Несмотря на прохладную ночь, в комнате было жарко и душно. На столе догорала свеча. В ушах все ещё стоял голос Итриды.

Граф рывком сел на кровати.

— Итрида… Просто так она никогда не приходит… Надо будет запомнить её слова, ― прошептал он.

* * *

Замок Аржиньи встретил своего хозяина сугробами пыли, гирляндами паутины и даже проступившей кое-где на каменной кладке плесенью: видимо, в холодное время года комнаты плохо протапливались. Шарля изрядно удручил вид его bonum avitum: родового имущества, но, увы, выговаривать было некому. Управляющий умер почти два года назад, а его обязанности временно исполнял мажордом, который попросту не успевал справляться со всем хозяйством.

Приезд хозяина стал для мажордома и прислуги полной неожиданностью. Конечно, графа с дороги тотчас накормили, но блюдами простыми и непритязательными ― тем, чем питались сами. Шарль не побрезговал пищей крестьян: с удовольствием съел всё, что подала ему горничная.

Из последовавшего за трапезой отчёта мажордома граф понял, что в нынешнем упадке Аржиньи виноват сам. Мажордом и впрямь давно уже присылал ему в Дешан письмо, в коем просил назначить нового управляющего, а он все медлил… Вот мажордом и вынужден был взять на себя ещё и обязанности управляющего. Но в первую очередь он уделял внимание виноградникам, налогам и ренте, а на поддержание замка в должном порядке у него уже просто не хватало времени.

Внимательно выслушав трудолюбивого работника, Шарль вынес вердикт:

— Все последние годы я получал доход сполна и исправно. В том, что замок пришёл в запустение, твоей вины нет. Думаю, дело это поправимое, так что управляющим поместья Аржиньи назначаю тебя.

Мажордом замялся:

— Простите, ваше сиятельство, но справлюсь ли? Грамоте я неважно обучен, да и не терпелив бываю…

— Но ведь справлялся почти два года!

— А что было делать? Вы бы меня головы лишили, кабы я виноградники загубил! Зато нынче урожай хороший сняли, вино отменное получим...

— Вот и прекрасно. На место мажордома я кого-нибудь подыщу, а ты продолжай заниматься виноградниками и приступай к обязанностям управляющего. Жалованье я тебе увеличу.

В знак признательности новоиспечённый управляющий низко поклонился:

— Премного благодарен, ваше сиятельство! ― И не удержался, полюбопытствовал: ― А сиятельная госпожа прибудет позже?

При упоминании о Жанне Шарль побледнел и резко выпрямился.

— Графиня д’Аржиньи скончалась родами несколько дней назад! — выкрикнул он, едва сдерживая бешенство. — Ступай прочь! И сообщи эту прискорбную новость всем, чтобы мне не задавали больше подобных вопросов!

Управляющий, пятясь, удалился. Покинув кабинет графа, он истово перекрестился и с чувством произнёс:

— Да вознесётся её душа в Рай! Добрая была госпожа...

* * *

Несколько дней подряд граф активно занимался возвращением замку былого уюта: приказал протопить все жилые помещения, соскоблить со стен плесень, вычистить гобелены, шпалеры и бархатную драпировку, надраить до блеска канделябры и подсвечники, смазать дверные петли, подогнать разбухшие от сырости двери... Словом, новому мажордому досталось с лихвой. Прежний же, ныне управляющий, лишь беззлобно подтрунивал над своим преемником.

Когда замок приобрёл прежние ухоженность и величие, Шарль загрустил, не зная, чем ещё занять себя, но вскоре переключился на охоту. Теперь он ежедневно поднимался ни свет, ни заря и в сопровождении егерей и выжлятников выезжал в обширные лесные угодья своего поместья.

(Выжлятники помогали охотникам заваливать крупного зверя (например, вепря)).

Без добычи граф никогда не возвращался. Слуги в шутку поговаривали, что хозяин, наверно, успел перебить уже всю дичь в округе: мясом теперь кормили и сервов, и собак, и нищих. Однако Шарль с маниакальной настойчивостью продолжал каждое утро отправляться в лес, а под вечер его помощники непременно волокли в замок очередную тушу кабана, оленя, лани или волка.

После охоты граф, как правило, испытывал возбуждение и усталость одновременно. Он сытно ужинал добытым накануне жареным мясом, а потом выпивал столько вина, что замертво падал прямо за столом. Слуги переносили господина в спальню, раздевали, укладывали и укутывали, словно младенца. Горничные в такие моменты бесстыдно заглядывались на хозяина, втайне мечтая разделить с ним ложе. Ибо граф, несмотря на свой возраст лет и появившуюся после смерти Жанны седину, оставался в отличной физической форме и по-прежнему был невероятно красив.

В один из весенних вечеров Шарль вернулся с охоты с очередной ланью и уселся трапезничать вместе со своими бессменными спутниками. В последнее время это стало привычным делом, поскольку Шарль все труднее переносил одиночество. Егеря и выжлятники, люди грубоватые и светским премудростям не обученные, нравились графу своей искренностью, прямотой и откровенными шуточками, отпускаемыми в адрес вмиг заливающихся краской хорошеньких горничных.

— А не устроить ли нам парфорсную охоту? — обратился вдруг граф к сотрапезникам.

— Сия охота весьма опасна, господин граф, — заметил самый опытный из егерей, служивший прежде барону Валь де Круа, соседу графа. — Ведь она проводится без применения оружия, с одной лишь сворой гончих да несколькими бордосскими или маалосскими догами, обряженными в доспехи. Зверя, загнанного собаками, придётся заколоть первому же подоспевшему охотнику. Ваш сосед, барон Валь де Круа, не далее как в прошлом году тоже решил испытать судьбу и стать таким «королем охоты»...

— И что же? — поинтересовался изрядно уже захмелевший граф.

— Не рассчитал свои силы, и вепрь повредил ему ногу. Теперь барон не то что охотиться ― передвигается с трудом!

— Бедный Валь де Круа… Но я почему-то уверен, что мы добудем того вепря, чьи огромные следы видели несколько дней назад в лесу. Audentes fortuna juvat: смелым фортуна помогает!

Разгорячённые вином егеря и выжлятники бурно поддержали графа.

— Я потом изготовлю для вас, господин, отличное чучело из этого вепря, и вы поставите его в главном зале замка на зависть всем соседям-баронам! — пообещал один из них.

— Еще вина! — громко крикнул Шарль.

Как из-под земли, появились кравчий с огромным серебряным блюдом свежеприготовленного мяса и виночерпий с бог весть каким по счёту кувшином вина.

Осушив пару чаш отменного напитка с собственных виноградников, Шарль неожиданно почувствовал прилив плотского желания и мысленно порадовался: этого не случалось с ним вот уже почти полгода. Он тотчас принялся перебирать в памяти всех замковых горничных и служанок, способных доставить ему удовольствие... Признаться, граф знал толк в простушках.

* * *

А вот парфорсная охота так и не состоялась. Ночью зарядил затяжной весенний дождь, который, казалось, никогда не прекратится. Дороги вокруг замка превратились в чавкающую распутицу, и Шарль рассудил трезво: даже если он затеет охоту, лошади непременно увязнут в грязи, и вряд ли поиски кабана увенчаются успехом. К тому же непогода грозила всевозможными простудными заболеваниями, а умирать графу уже не хотелось. Он теперь вкушал все прелести жизни, проводя ночи в пылких объятиях юных горничных и служанок.

Сезон непогоды затянулся. В один из пасмурных мартовских дней в Аржиньи прибыл, промокнув под моросящим назойливым дождём до нитки, гонец с письмом от Франсуа. Распорядившись, чтобы о гонце позаботились, граф немедленно уединился в библиотеке. Вопреки обещаниям, вестями из Дешана сын баловал pater familias, отца семейства, нечасто.

«Дорогой отец!

Простите, что снова долго не писал Вам. Жизнь в Дешане — слава Всевышнему! — идёт своим чередом. Из-за непрекращающихся дождей сервов начала косить лихорадка. Сия болезнь, увы, не пощадила и обитателей замка: умерли слуга Жак, кухарка, прачка и стражник.

Я строго-настрого приказал Констанции не покидать своих покоев, разрешив общаться только с кормилицей. К сожалению, Ваша дочь и моя сестра остаётся по-прежнему чрезвычайно замкнутой: даже в редкие солнечные дни она не стремится выходить к людям. В последнее время лихорадка пошла на убыль, и вчера я осмелился навестить сестру. В разговоре Констанция выразила твёрдое намерение уйти в монастырь босоногих кармелиток, что в двух лье от Клермона, и постричься в монахини, дабы молиться о спасении наших душ.

Право, отец, я не нашёл, что ей ответить. Насколько мне известно, девушка из знатной семьи может покинуть мирскую жизнь и посвятить себя служению Господу лишь с согласия родителей или опекунов, если таковые имеются. В данном случае, принимая во внимание Ваше длительное отсутствие, опекуном Констанции фактически являюсь я. И посему нахожусь в крайне затруднительном положении. Признаться, мне приятнее было бы видеть сестру замужем за сыном одного из наших почтенных соседей...

Я пытался объяснить Констанции, что отрешаться от земных радостей в столь юном возрасте ― весьма опрометчивый поступок, но она мне ответила довольно дерзко: «Я никогда не выйду замуж, чтобы не иметь детей! Ибо не хочу повторить судьбу моей любимой матушки».

Умоляю, отец, посоветуйте, как мне поступить в этой ситуации?!

Любящий Вас сын Франсуа».

Письмо сына чрезвычайно расстроило Шарля. Его охватило непередаваемое чувство вины перед детьми, и первой мыслью было снова забыться в вине. Он взял в руки бокал спасительного хмельного напитка, но… тотчас отставил обратно.

— Все, хватит пить! ― решительно объявил он сам себе. ― Дочь собирается в монастырь?! Как же сильно повлияла на бедняжку смерть Жанны!.. Но я никогда не желал видеть Констанцию монахиней! С её красотой она могла бы блистать в высшем свете!

Собравшись с мыслями, граф currente calamo: беглым пером, наспех, написал ответ:

«Франсуа! Очень рад был получить от тебя очередную весточку! Жаль, что пишешь не так часто, как хотелось бы...

Ты просишь совета относительно Констанции. Я долго думал и пришёл к выводу: не стоит отговаривать ее уйти от столь ненавистной ей мирской жизни! Я лично напишу аббатисе монастыря босоногих кармелиток и попрошу о содействии. Она умная женщина и, не сомневаюсь, поймёт меня правильно.

Ты же постарайся убедить Констанцию не торопиться с пострижением: пусть на первых порах просто поживёт в монастырских стенах, осмотрится... Вдруг через два-три года она захочет вернуться к светской жизни? Таковых примеров мне известно множество… Хотя вполне возможно, что нынешнее решение Констанции — digitus dei est hie: это перст Божий.

Любящий вас отец».

Не успел Шарль поставить последнюю точку, как невольно нахлынули воспоминания. Мысленному взору предстала золотоволосая голубоглазая Маргарита Дюфур ― обольстительница, подарившая ему свою любовь и несказанное наслаждение более двадцати лет назад. А ведь она тоже воспитывалась в монастыре…

Шарль перечитал письмо.

— Право, и сам не знаю, правильно ли поступаю, ― вздохнул он. ― Запретный плод, как известно, сладок… Маргарита, вырвавшись на свободу, спешила, помнится, сполна вкусить все прелести жизни... Интересно, где она теперь? Жива ли?..

Глава 3

Граф д’Аржиньи получил очередное послание от сына. Франсуа сообщал, что поскольку Констанция так и не изволила переменить своего решения, он вынужден был сопроводить её в монастырь Босоногих Кармелиток. Аббатиса встретила их приветливо и имела с Франсуа приватный разговор, в коем призналась, что, следуя желанию графа д’Аржиньи и в благодарность за полученное от него пожертвование на содержание обители, не станет склонять Констанцию к постригу.

Дочитав письмо до конца, Шарль мысленно порадовался мудрости своего решения: Констанция получила то, что хотела, но при желании всегда сможет покинуть стены обители и вернуться к светской жизни.

...Пасмурная и дождливая весна все не кончалась, и сервы молили Господа и Деву Марию, чтобы хотя бы лето выдалось сухим и тёплым. В противном случае весь урожай мог погибнуть на корню.

Из-за непогоды Шарль выбирался из замка все реже. К чему, если дичи в лесу почти не осталось? Егеря виновато объясняли сие недоразумение затянувшимся ненастьем и робко намекали, что за истекшие полгода граф, возможно, несколько переусердствовал в своем неудержимом истреблении вепрей, лис, волков, оленей и косуль в собственных угодьях.

Шарль невыносимо страдал от скуки. Желание пить вино днями напролёт со временем тоже иссякло, и, за неимением других развлечений, он стал часами пропадать в библиотеке, сохранившейся ещё от прежних хозяев ― сиятельных графов д’Олона и де Боже. Чтение, к его удивлению, оказалось весьма увлекательным занятием: открыв любую, взятую с полки наугад книгу, граф уже не мог от неё оторваться.

Однажды ему на глаза попалась старинная поваренная книга, которой на вид было лет двести, не меньше. Шарль с неподдельным интересом перечитал все рецепты французских пращуров времён первых Крестовых походов, после чего приказал своему повару приготовить блюда по некоторым из них, выбранным по наитию.

В предвкушении наслаждения неведомой древней кухней Шарль даже занял своё место за столом раньше обычного. Наконец появился повар с огромной супницей, а за ним семенили многочисленные слуги, гордо несущие подносы с различными яствами. В нос ударил терпкий аромат трав и свежезапечённого мяса…

Испробовав почти все блюда, Шарль, однако, вынужден был констатировать, что хоть они и вкусны, но, увы, ничего необычного в них нет...

Когда очередь дошла до десерта, в обеденный зал вошёл лакей и, отвесив надлежащий поклон, бесстрастно доложил:

— Ваше сиятельство! У ворот замка остановилась богатая карета с сопровождающим её эскортом. Путешествующая знатная дама, её компаньонка, форейтор и трое телохранителей измучены дорогой и непогодой и просят вас о ночлеге.

Шарль замер, так и не успев поднести ко рту десертную вилку с соблазнительной вишенкой: замок Аржиньи давно не принимал гостей, а тем более знатных дам!

— Вели немедленно опустить мост и открыть ворота! ― порывисто распорядился граф.

Лакей поклонился и умчался исполнять приказание хозяина.

Дормез (тяжёлая массивная карета, предназначенная для дальних путешествий), запряжённая шестёркой отменных испанских лошадей и сопровождаемая тремя всадниками, миновала мост, ворота и проследовала во внутренний двор замка, заполонив почти все его пространство.

Конюший графа тотчас устремился к измученным лошадям, дабы распрячь их, накормить и разместить под навесом, а форейтор эскорта слез с козел и открыл дверцу кареты:

— Прошу вас, госпожа. Мы прибыли в замок Аржиньи. Нам обещали здесь ночлег, но, надеюсь, получим и ужин…

Первой из кареты вышла компаньонка, закутанная в теплый синий плащ, и форейтор подал ей руку. Хозяйка же отчего-то не спешила…

В это время снедаемый любопытством Шарль, невзирая на льющий как из ведра дождь, торопливо приблизился к карете сам:

— Сударыня! Вы можете не опасаться и покинуть своё укрытие! Я обещаю быть вашим рыцарем ровно настолько, насколько вы сами того пожелаете.

Ощутив исходящий из окна кареты тончайший аромат лаванды, граф почувствовал приятное лёгкое головокружение.

— Вы очень любезны, сударь, — поблагодарила графа незнакомка, охотно протянув ему руку и с его помощью аккуратно ступив на землю.

Как и компаньонка, дама была укутана в тёмный просторный плащ с капюшоном, и это не позволяло Шарлю разглядеть её лучше.

— Я очень рад, сударыня, что вы решили остановиться именно в Аржиньи, — сказал граф и тотчас стушевался, ибо вспомнил, что не представился. — Шарль де Кастельмар Дешан д’Аржиньи, граф, вдовец, ― поспешно отрекомендовался он.

— Графиня Консуэло де Ампаро. Следую из Толедо в Невер, к своей сестре. Ах, сударь, как же эта непогода утомила меня и моих людей!..

— Не волнуйтесь, графиня, я прикажу обо всех позаботиться. Прошу вас, ― как истинный рыцарь, Шарль подхватил гостью под руку: ступеньки лестницы были не только высокими, но и скользкими от дождя.

Переступив порог замка, Шарль, не задумываясь, приказал приготовить для графини бывшие покои Жанны. Тоска по любимой супруге со временем притупилась, а в данный момент он был охвачен лёгким возбуждением от предвосхищения ужина в обществе знатной дамы.

Графиня заняла предоставленные ей покои и с помощью горничной сменила дорожное платье на извлечённый из багажа наряд из тончайшей нежно-бирюзовой шерсти, который по талии, согласно последней кастильской моде, был перехвачен чёрным блестящим корсажем со шнуровкой. Однако главная прелесть состояла в другом: в этом наряде нежную шею донны де Ампаро не душил пышный воротник-фреза ― напротив, грудь оставалась соблазнительно приоткрытой.

Шарль с нетерпением ожидал появления графини в главном зале, где расторопные слуги давно уже украсили стол свечами в изысканных подсвечниках и всевозможными яствами. Охваченный возбуждением, граф выпил два бокала вина подряд, однако справиться с дрожью в теле ему так и не удалось. Сам он находил своему состоянию лишь одно объяснение: его мужское естество соскучилось просто по настоящей женщине, даме из высших кругов общества! Сколько можно довольствоваться безыскусными утехами с покорными горничными и служанками?

Когда нетерпение графа достигло апогея, в зал, словно догадавшись о его состоянии, величественно вошла графиня де Ампаро.

— Прошу вас, сударыня, — радушно развёл Шарль руками, — располагайтесь, где сочтёте удобным.

Консуэло, однако, не торопилась присаживаться. Напротив, она излишне медленно приближалась к графу, дабы тот смог как можно лучше её разглядеть.

От взора Шарля не ускользнуло, разумеется, ничего: ни стройная фигура, ни тонкая талия, перехваченная чёрным корсажем, ни соблазнительная грудь, украшенная ожерельем из крупных магрибских изумрудов. А как известно, изумруд усиливает любовное влечение. От волнения он невольно сглотнул: до чего же призывно вздымалась грудь прелестницы! У графа снова закружилась голова. Ему показалось, что воздух наполнился дурманящим ароматом красного жасмина, ведь этот жасмин содержит особые ингредиенты, обладающие возбуждающими свойствами.

Консуэло, заметив, что хозяин замка не сводит глаз с её груди, опустила очи долу и смущённо произнесла:

— Ах, сударь, у нас в Кастилии ваше поведение сочли бы дерзким!

Шарль очнулся и, словно завороженный, перевёл взор с соблазнительной груди кастилианки на её лицо. Черты поразили его своей безупречностью! Природные инстинкты взбунтовались с новой силой, и граф призвал на помощь рассудок, чтобы взять себя в руки.

— Возможно, графиня. Но я, увы, ничего не могу поделать с собой. И виной тому ― ваша красота!

Консуэло улыбнулась и присела напротив.

— Я ужасно голодна, — призналась она графу.

Горничная тотчас наполнила тарелку гостьи дымящимся жареным мясом, благоухающим ароматными приправами. Взяв в руки нож и вилку, графиня начала ловко разделываться с блюдом, мелкими глоточками запивая его вином.

Чем больше граф смотрел на Консуэло, тем сильнее жаждал обладать ею, а аромат красного жасмина ещё более побуждал его к решительным действиям.

— У вас невероятно искусный повар, — польстила гостья, утолив чувство голода.

Шарль довольно улыбнулся:

— Да, повар у меня неплохой. Однако библиотека, смею заметить, ещё лучше. Именно там я и обнаружил случайно древнюю поваренную книгу, так что вы сейчас отведали блюда, пользующиеся популярностью двести лет назад!

Консуэло удивлённо вскинула голову, и в роскошных чёрных локонах заиграли отблески многочисленных свечей.

— Поразительно! Я обожаю старинные книги! В моем замке тоже имеется огромная библиотека, доставшаяся мне от мужа и его предков.

От внимания Шарля не ускользнул тонкий намёк гостьи.

— Доставшаяся от мужа? ― переспросил он на всякий случай.

— Увы. Мой муж скончался год тому назад. В Кастилии, видите ли, девочек принято выдавать замуж с пятнадцати лет, так что к шестнадцати многие молодые донны уже имеют детей.

— О, если вы ― одна из них, то деторождение, смею заверить, отнюдь не испортило вашей фигуры!

Консуэло лукаво улыбнулась:

— Вы снова дерзите, граф. Хорошо, что мы с вами сейчас не в Толедо, где светское поведение ограничено множеством условностей... Не знаю, расстрою вас или порадую, но признаюсь честно: я бездетна.

«Ах, с каким бы удовольствием я исправил сейчас эту оплошность покойного графа де Ампаро!» ― подумал Шарль.

Однако в этот момент очаровательная гостья, покончив с остатками десерта, устало произнесла:

— Прошу извинить меня, граф, но я вынуждена покинуть вас. Дорога выдалась на редкость изнурительной...

Женщина встала, и Шарль ощутил вдруг совершенно иной аромат. «Кажется, это запах спелого сочного абрикоса», ― подумал он и невольно облизнулся. Как же ему хотелось привлечь сейчас Консуэло к себе, дабы насладиться эти дивным ароматом!

Поднявшись из-за стола, гостья тем временем промолвила:

— Я буду очень признательна, сударь, если вы распорядитесь, чтобы горничная принесла мне в комнату фруктовой воды. И ещё: я, признаться, люблю почитать перед сном, но, как на грех, не захватила в дорогу ни одной книги...

Шарля охватила сладостная истома: неужели это завуалированное приглашение провести ночь вместе?!

— Какой литературный жанр вы предпочитаете, графиня? — поинтересовался он.

— Любовную лирику. А более всего ― французских поэтов.

— Я тотчас же отправлюсь в библиотеку и выберу для вас самую захватывающую книгу.

В библиотеку граф влетел буквально на крыльях.

«Что же выбрать?» — лихорадочно размышлял он, растерянно застыв перед полками, заставленными произведениями неведомых ему французских, итальянских и немецких поэтов. Решил положиться на интуицию и выбрал книгу наугад:

— Джауфре Рюдель? Что ж, пожалуй, его и возьму.

Машинально пролистав небольшой томик в красном кожаном переплете, граф покинул царство книг и поспешил к кастильской красавице.

Перед дверью бывших покоев Жанны он внезапно остановился.

— Жанна, прости меня! — взмолился Шарль. — Я так любил, так желал тебя всегда! Сколько раз, прежде чем открыть дверь в твою спальню, я ощущал такое же волнение, как сейчас! Но я живой человек, не суди меня слишком строго! Прости, Жанна...

Шарль перекрестился и решительно отворил дверь. Просторную, хорошо протопленную спальню освещал приглушённый свет, исходящий от камина и двух небольших канделябров.

Консуэло лежала поверх одеяла в атласном халате, отороченном беличьим мехом. Струящаяся шелковая ткань выгодно подчёркивала изящные изгибы её фигуры и волнительно вздымающуюся пышную грудь.

Шарль несколько смутился: за годы супружества он подрастерял опыт соблазнения знатных дам.

— Кого из поэтов вы выбрали? — томно спросила графиня, ничуть не смущаясь ни своего весьма откровенного одеяния, ни столь же нескромной позы.

— Джауфре Рюделя...

— Прелестно! Мне нравится ваш выбор, Шарль. Может, присядете рядом и почитаете мне его стихи сами? — непринуждённо предложила Консуэлло.

Шарль истолковал её слова как приглашение перейти к более активным действиям, однако, не будучи уверенным до конца, послушно опустился в стоящее рядом с кроватью кресло и, время от времени поглядывая на восхитительную кастилианку поверх строк, начал читать:

Когда в мае дни становятся длинными,

А издалека доносится сладкоголосое пение птиц,

Мой блуждающий дух уносит меня отсюда.

Я вспоминаю о своей далёкой любви

И, преисполненный желания, в тревоге и задумчивости,

Не замечая ни весеннего цветения, ни пения птиц,

Тихо бреду по дороге.

(Джауфре Рюдель (середина XII в.) ― французский трубадур. Стихотворение «Далекая любовь» написано им примерно в 1179 г. (перевод с французского И. Н. Озерской)).

Шарль прервал чтение, ощутив появление в воздухе нового цветочного аромата.

— Что это?.. — не удержался он от вопроса.

Консуэло удивилась:

— Что вас так смутило, Шарль?

— Запах… Не могу распознать...

— Не мучьте себя, граф. Это глициния. Просто я пользуюсь специальными притираниями, смягчающими кожу, а в их состав входит масло глицинии. И вы из-за сей мелочи прервали чтение?! Продолжайте, у вас очень приятный голос!..

Масло глицинии (в совокупности с другими компонентами) использовались для приготовления любовных и вызывающих астральные видения снадобий. В обоих случаях достаточно смазать им лоб и виски.

— Консуэло, мне хочется вам кое в чем признаться. Возможно, ни один мужчина Кастилии не осмелился бы произнести это вслух, но…

Графиня заинтриговано откинула с лица упавшую прядь волос.

— Сударыня, я — бывший наёмник! ― собравшись с духом, выпалил д’Аржиньи.

— О?! — воскликнула удивлённо Консуэло. — То есть вы хотите сказать, что убивали людей?

— Увы, приходилось, — признался Шарль и со вздохом отложил закрытую книгу. — Меня даже прозвали в своё время Капитаном мародёров, ибо в моем подчинении был целый бриганд головорезов.

— Потрясающе! Даже, я бы сказала, романтично. И сколько же наёмников насчитывалось в вашем бриганде?

— Вы удивляете меня, Консуэло! Неужели на фоне возвышенной поэзии вам и впрямь интересны подобные вещи?

Консуэло рассмеялась:

— Почему бы и нет? Я обожаю рассказы о военных приключениях!

— В таком случае я охотно удовлетворю ваше любопытство: бриганд состоит из пятидесяти человек. Вернее, головорезов...

— И вы были одним из них?! — с кокетливым восторгом поинтересовалась Консуэло.

— Да, сударыня... ― почувствовав, что не в силах более бороться с плотским желанием, Шарль встал с кресла и подошёл к ложу, которое некогда делил с Жанной.

Гостья наигранно отстранилась от подсевшего к ней графа:

— Вы, кажется, решили, что я — ваша добыча, а себя снова возомнили мародёром и теперь хотите меня присвоить? Не так ли?

Шарль понял: сопротивления не будет.

— Именно так, графиня! Более того, я — ненасытный мародёр!

Он рывком привлёк Консуэло к себе и ощутил у своего уха её горячее дыхание, смешанное с дурманящим и возбуждающим ароматом глицинии...

* * *

Проведя ночь с прекрасной испанкой, Шарль испытал неземное наслаждение и наутро не мог найти в себе сил проснуться.

...Ему снова снилась Жанна. Она стояла на фоне зарослей красного жасмина. Шарль отлично помнил, как буйно разрастались эти цветы в предместьях Дешана каждое лето. Все обитатели замка буквально купались тогда в их аромате, а молодые девушки даже прозвали красный жасмин цветком любви.

Жанна призывно улыбалась. Шарль направился к ней, желая коснуться нежной и до боли родной руки, однако, по мере его приближения, Жанна начала вдруг быстро удаляться и вскоре исчезла ― словно превратилась в один из красных цветков.

— Жанна! Жанна! Куда же ты? — в недоумении звал её Шарль.

Неожиданно откуда-то сверху послышался старческий голос Итриды:

— Вспомни, о чем я говорила тебе, мой мальчик! Вспомни!

Шарль изо всех сил пытался понять, на что намекает ведьма, но внезапно ощутил нежный аромат глицинии, и ему стало хорошо и спокойно. В тот же момент перед глазами возник неясный, расплывчатый силуэт какой-то женщины. Лица её он, как ни старался, различить не мог… И всё-таки женщина казалась очень близкой и знакомой…

...Шарль сладко потянулся и открыл глаза: спальня была залита солнечным светом. На ковре, подле камина, растянулись две борзые. Они лениво поглядывали на хозяина, нежась в солнечных лучах, ибо дрова в камине давно прогорели.

Шарль откинул одеяло и осмотрелся: он находился в своей комнате, рядом никого, кроме собак, не было.

— Ничего не понимаю, ― пробормотал д’Аржиньи. ― Я же вчера остался на ночь в спальне Жанны! И не один — с темпераментной кастилианкой...

Он опустил ноги в теплые домашние туфли и накинул халат с меховой подпушкой.

— Жак! — позвал граф. — Жак!

На его зов никто не торопился. Изрядно раздосадованный, Шарль дёрнул веревку колокольчика:

— Спят все до сих пор, что ли? Так дождь вроде бы кончился, а солнце стоит уже достаточно высоко...

Словно в подтверждение его слов, колокола зазвонили сексту.

Шарль отворил дверь и вышел в коридор: в замке царила мёртвая тишина, с кухни не доносилось никаких запахов.

— Бездельники! Все спят! Весь замок спит! ― ворчал граф, спускаясь на первый этаж, где располагались кухня, стражницкая и помещения для прислуги.

Он открыл дверь в кухню, и его взору предстала престранная картина: повар и два поварёнка сидели за столом и... крепко спали! Голова повара покоилась на хлебном каравае, как на подушке, а в углу, прямо на полу, мирно посапывали посудомойка и кухарка, в обязанность которой входило приготовление пищи для прислуги.

На возмущённый окрик хозяина сонное царство никак не отреагировало, и граф в полном недоумении направился в стражницкую. Увы, тамошняя картинка его тоже не порадовала: доблестные стражники вповалку спали на полу, безмятежно похрапывая.

— Бездельники! Дармоеды! Куда смотрит мажордом? Прохвост! Ну, я ему сейчас задам! ― кинулся разгневанный Шарль в комнату мажордома, расположенную тут же, на первом этаже.

Мажордом мирно почивал в обнимку с женой на семейном ложе, а их сын, закутанный в шерстяное одеяло, ― на стоящем в углу массивном сундуке.

— Та-а-а-к! — грозно протянул до крайности разъярённый граф. — Это что, заговор?! А ну, вставай немедленно! ― с этими словами он грубо растолкал мажордома.

Открыв глаза, тот какое-то время глупо таращился, не в состоянии ничего понять.

— Господин граф, — пролепетал, наконец, мажордом, сконфуженный оттого, что хозяин застал его в постели. — Ваше сиятельство! Простите меня! Умоляю, не гневайтесь! Сам не понимаю, что на меня нашло...

— Я тоже не понимаю, почему все обитатели замка до сих пор спят?! — вспылил граф.

— Как?! — вскричал потрясённый мажордом, шустро покинув стыдливо прикрывшуюся одеялом жену и начав торопливо натягивать панталоны и камзол.

— Вот иди и разберись ― «как»! ― понемногу остывая, проворчал Шарль. ― Кстати, ты не помнишь, что вчера произошло у нас в замке? — как бы невзначай поинтересовался он.

Мажордом задумался.

— Да ничего, ваше сиятельство… С утра до вечера лил дождь, и вы весь день просидели в библиотеке. Всё, как обычно... Ах, да, вспомнил! Вы принимали гонца из монастыря босоногих кармелиток...

Шарль скрестил руки на груди:

— Да, да, припоминаю… Он доставил мне письмо от Констанции… Скажи, а... странного, необычного ничего не произошло?

— Нет, ваше сиятельство.

— Тогда почему же, интересно, все до сих пор спят?

Мажордом пожал плечами:

— Возможно, из-за затянувшегося ненастья, ваше сиятельство. Ведь дождь лил почти месяц, а в пасмурную погоду, как известно, всегда клонит ко сну.

— Ладно, приступай к своим обязанностям, — приказал граф, с озадаченным видом покидая каморку мажордома.

Вернувшись в спальню, д’Аржиньи ещё раз внимательно осмотрелся и вдруг... ощутил аромат глицинии.

— Какой знакомый запах, ― растерянно пробормотал он. ― Ничего не понимаю… Ну не приснилась же мне в конце концов знатная гостья?!

Шарль наведался в покои Жанны. Увы, там тоже ничто не выдавало присутствия другой женщины.

— Значит, прекрасная графиня мне просто привиделась? Да, да, конечно, это был лишь приятный сон... Ведь не могла же она уехать, не попрощавшись?!

Шарль вернулся в свою спальню в подавленном настроении.

Вошёл лакей, дабы помочь графу совершить утреннее омовение.

— Скажи-ка, Жак, а почему ты сегодня спал так долго? — графу все ещё хотелось докопаться до истины.

Слуга почесал за ухом:

— Не знаю, ваше сиятельство. Очень спать хотелось…

Ответ слуги обескуражил Шарля.

— Допустим... Хорошо, а были ли вчера в замке гости? Скажем, знатная дама, попросившая о ночлеге?..

Жак отрицательно покачал головой:

— Не-е-е… Гонца из монастыря встречал, помню, а дамы… Дамы в замке точно не было.

Шарль разочарованно вздохнул:

— Ладно, приступай ― лей воду…

«Но отчего же меня преследует запах глицинии?» ― думал граф, освежая водой лицо.

Глава 4

Весенние дожди, наконец, закончились. Теперь на небе все чаще появлялось солнце, радуя своим теплом и светом набухшую от влаги землю и почерневшие деревянные постройки, а также всю стосковавшуюся по нему живность.

Шарль с удовольствием вернулся к своему излюбленному занятию — охоте, и, соответственно, снова стал проводить большую часть времени в обществе егерей и выжлятников. Натасканные на кровавые погони бордосские и маалосские доги тоже, казалось, стосковались по своему привычному делу, и посему граф решил-таки устроить парфорсную охоту, для чего даже испросил у барона Валь де Круа еще пару догов, пообещав возместить их «аренду» частью добычи. Сосед, «вознаграждённый» за свой неудачный парфорс пожизненной хромотой, с удовольствием одолжил своих собак, дабы те из-за вынужденного бездействия не растеряли профессиональных навыков.

Замок Аржиньи опять начал ломиться от мяса диких животных, а обеденный зал ― ежевечерне оглашаться пьяными криками графа, егерей и выжлятников. Молодые же горничные и служанки, особенно похорошев в эти солнечные деньки, без устали строили охотникам глазки, надеясь в первую очередь на благосклонность хозяина. Словом, жизнь в замке бурлила и шла своим чередом.

В один из погожих майских дней мажордом доложил вернувшемуся с очередной охоты графу о прибытии в Аржиньи солидного гостя:

— Сей почтенный господин, ваше сиятельство, назвался именем Валери Сконци. Он ожидает вас в библиотеке. Простите, что я впустил постороннего человека в замок в ваше отсутствие, ваше сиятельство, но у меня сложилось впечатление, что это тот самый Сконци, которого лет двадцать назад мне уже доводилось видеть в Аржиньи.

Шарль быстро переоделся и поспешил в библиотеку, где застал старого знакомого Валери Сконци, развлекающего себя чтением и потягиванием из высокого бокала хозяйского вина. Заслышав шум шагов, гость, не оборачиваясь и не отрываясь от книги, непринуждённо произнёс:

— Рад видеть вас в бодром здравии, друг мой!

Шарль занял место в кресле напротив.

— Как и в прошлый раз, почти двадцать лет назад, вы появились неожиданно, Сконци. И так же, как и тогда, не могу сказать, что рад нашей встрече.

Иезуат непритворно вздохнул:

— Я знаю, что вы потеряли Жанну. Примите мои искренние соболезнования...

Шарль вцепился в деревянные подлокотники кресла так, что побелели костяшки пальцев:

— Уже прознали?

— Конечно. Разве вы забыли, что иезуаты ― повсюду? В мире ничего не изменилось, друг мой.

«Если память мне не изменяет, Сконци сейчас должно быть уже за шестьдесят… Удивительно, но он почти не изменился ― по-прежнему в отличной форме», ― размышлял д’Аржиньи, исподволь разглядывая непрошеного гостя.

— У меня такое впечатление, Сконци, что вы не стареете.

Иезуат рассмеялся:

— Когда-нибудь, друг мой, я открою вам тайну своей молодости: жаль, правда, что пока не тайну вечной жизни.

— Вы что, занялись алхимией и поисками философского камня? — скептически усмехнулся Шарль.

— Философский камень — это ересь, — отрезал иезуат. — Но в деле, которое привело меня в Аржиньи, замешана, возможно, именно алхимия. Если, конечно, я не растерял с возрастом своей хвалёной интуиции и не ошибаюсь...

— Что-то я не припомню ни одного случая, чтобы вы когда-нибудь ошибались, — съязвил Шарль.

Сконци снова рассмеялся, обнажив ровные зубы, лишь чуть-чуть пожелтевшие от времени.

— У вас по-прежнему прекрасное вино, граф, — миролюбиво заметил он и в знак подтверждения своих слов пригубил из высокого бокала напиток великолепного, насыщенного цвета бордо.

— Да, последние годы, Божьей милостью, были очень урожайными.

Сконци поставил недопитый бокал на маленький резной столик, откашлялся и перешел к сути своего визита:

— Помните ли вы, граф, тот ларец, который мы с вами нашли в церкви Сен-Жэн-де-Божё?

— С завещанием магистра тамплиеров де Молэ? — уточнил Шарль.

— Да, да, именно!

— Конечно. Он хранится в Аржиньи по сей день. А почему вы вдруг вспомнили о нем? — полюбопытствовал граф, догадавшись, что вопрос задан неспроста.

— Дело в том, что этот ларец, как я недавно выяснил, содержит нечто такое, из-за чего я буквально потерял покой.

— Вот как?! Вы меня заинтриговали! Не изволите ли рассказать подробнее? — возбужденно воскликнул Шарль.

Довольный произведённым впечатлением, Сконци мысленно усмехнулся.

— Узнаю предводителя наёмников, Капитана мародёров! Что ж, слушайте, граф… До меня дошли сведения, что в неком ларце, принадлежавшем ранее тамплиерам, хранится якобы кровь Господня...

Шарль не замедлил выказать сомнение:

— Разве может кровь храниться в ларце почти полторы тысячи лет?! Это абсурд!

— Признаться, граф, отчасти я разделяю ваше мнение, но… Тем не менее я склонен исследовать ларец самым тщательным образом, ибо в душе надеюсь на чудо. Ведь ежели таковое свершится, ларец станет новой реликвией, к которой потянутся тысячи паломников!

Хотя Шарль и не отличался никогда особой набожностью, здесь он был вынужден согласиться с иезуатом:

— Пожалуй, вы правы: ларец с таким содержимым чрезвычайно важен для Рима. Однако, насколько я помню, в своё время мы не обнаружили в нем ничего, кроме древнего свитка с завещанием де Молэ.

— О, тамплиеры как никто умели прятать свои секреты! — возразил иезуат. — Так вы позволите мне обследовать ларец?

— Разумеется. Тем более что он хранится здесь же, в библиотеке. Вон в том сундуке у дальней стены, видите? — Шарль кивком указал на сундук внушительных размеров, покрытый потёртым гобеленом, снятым недавно по его распоряжению с одной из стен главного зала замка.

— Тогда не мешкайте! — воскликнул Сконци. — Несите ларец сюда!

Шарль поднялся:

— Как вам будет угодно.

Он подошёл к сундуку и, сбросив с него гобелен, поднял тяжёлую крышку. Лицо его тотчас вытянулось от удивления:

— Ничего не понимаю… Ларец хранился здесь с тех самых пор, как мы с вами перенесли его из церкви Сен-Жэн-де-Божё в замок!

Сконци, почувствовав неладное, поспешил к графу:

— Что?! Что случилось?

— Ларец исчез, ― удручённо проговорил Шарль.

Иезуат побледнел:

— Похоже, сие исчезновение лишний раз подтверждает мою правоту: помимо завещания, ларец таит в себе нечто более ценное!

— Что же делать?! — воскликнул раздосадованный Шарль. — Впрочем, я, кажется, знаю... Надо допросить мажордома и прислугу.

— Не обижайтесь, но я хотел бы при этом присутствовать. Если кто-то из ваших слуг был подкуплен, выкрал ларец и передал его заинтересованному лицу, я пойму это быстрее вас.

* * *

Дотошно опросив всех обитателей замка, Сконци пришёл к выводу, что ни один из них к исчезновению реликвии не причастен.

— Значит, ларец выкрал посторонний человек, — резюмировал он, оставшись с графом наедине.

— Но с тех пор, как я перебрался в Аржиньи, меня здесь никто не навещал! — растерянно воскликнул хозяин замка.

— А может, вы просто не придаёте кому-либо из визитёров значения? Или вовсе забыли о чьем-то визите? Припомните всех до одного, друг мой, я не стану вас торопить.

Граф задумался.

— Право, даже не знаю, как сказать, — неуверенно начал он. ― В одну из мартовских ночей в замке и впрямь произошло нечто странное, но наутро я вынужден был отнести случившееся всего лишь к собственным фантазиям ― фантазиям одинокого нечастного вдовца. Скорее всего, к исчезнувшему ларцу это не имеет никакого отношения...

— В нашем деле, граф, теперь все имеет значение, поэтому умоляю: расскажите обо всех ваших подозрениях! Попробуем разобраться вместе, фантазии то были или явь, — принялся настаивать оживившийся Сконци.

― Хорошо, ― вздохнул, соглашаясь, Шарль. ― Примерно неделю назад мне показалось ― или приснилось, точно не знаю, ― что в Аржиньи на ночлег попросилась путешествующая со свитой знатная дама. Разумеется, я предоставил свой замок к их услугам, а последующую ночь провёл... в объятиях сей прекрасной незнакомки...

Сконци резко поднялся со стула и вскричал:

— Вот она — разгадка! Как зовут, граф, ту женщину?

Граф сник.

— Я не помню. Наверное, она мне всё-таки приснилась...

— Опасные у вас сны, друг мой! Неужели вы совсем ничего не помните?

— Увы... Помню только, что потом меня долго преследовал запах глицинии. И ещё: когда наутро я пробудился, вся прислуга спала мёртвым сном. Чуть позже я обошёл все комнаты замка, но пребывания гостей ни в одной из них не заметил. Именно поэтому, собственно, я и решил, что женщина мне приснилась...

Размеренно прохаживающийся по библиотеке Сконци перебил Шарля:

— А известно ли вам, граф, что на востоке масло глицинии используют в качестве любовного средства? Более того! В определённых пропорциях с некоторыми другими ингредиентами сие масло способно вызвать у человека потерю памяти!

Шарль удивлённо вскинул брови:

— Вы хотите сказать, что меня опоили специальным снадобьем, потом усыпили прислугу и… украли ларец?

— Уверен в этом! И все это было ловко проделано вашей таинственной дамой.

— Но зачем?!

— Ну, как же вы не понимаете, граф? Что известно одному, может быть известно и другому! Женщина, я не сомневаюсь, тоже знала о тайне ларца! — с негодованием воскликнул Сконци.

Д’Аржиньи изрядно расстроился:

— Бог мой! Меня обвели вокруг пальца, как неопытного щенка… ― Но тотчас взял себя в руки: — Ваши предложения, Сконци?

Иезуат тряхнул головой, отчего совершенно седые, но все еще густые волосы разметались по высокому лбу серебряными прядками.

— Найти воровку, какой бы знатной она ни оказалась, и отнять ларец во что бы то ни стало! — решительно воскликнул он. ― Я могу рассчитывать на вашу помощь, граф?

— Разумеется, — не задумываясь, откликнулся тот. — Я тоже полон решимости найти негодяйку! Однако возникает вполне естественный вопрос: кого мы будем искать? Я ведь практически ничего не помню! Как, впрочем, и моя прислуга...

— Это поправимо. Прикажите снять с моей лошади седельную сумку и принести ее сюда.

— Как вам угодно, ― кивнул граф.

* * *

Из седельной сумки Сконци извлёк небольшой флакон с тёмно-зеленой жидкостью.

— Что это? — поинтересовался Шарль.

— Настойка кервеля. Сие травяное снадобье омолаживает тело, разум и дух. Сделаете сейчас один глоток, и память к вам непременно вернётся. Ну же! — иезуат откупорил флакон и протянул Шарлю.

Тот колебался.

— Уверяю вас, друг мой, настойка совершенно безвредна! Я сам принимаю её по глотку в день, что, кстати, и позволяет мне сохранять отличную для моего возраста форму.

Шарль опустился в кресло и послушно глотнул тёмно-зелёной жидкости. К его удивлению, настойка оказалась довольно приятной на вкус. Сначала по мышцам как будто побежали маленькие тёплые ручейки, а затем в теле появилась невероятная лёгкость.

— Теперь вспомните во всех подробностях о недавнем визите в Аржиньи некой знатной дамы, — словно издалека донёсся до графа спокойный, но настойчивый голос Сконци.

...Неожиданно внутреннему взору Шарля отчётливо предстала окружённая тремя телохранителями карета, потом ― форейтор, стоящий под проливным дождём возле ее открытой дверцы… И вдруг он увидел... самого себя! И даже услышал собственный голос: «Сударыня! Вы можете не опасаться и покинуть своё укрытие. Я обещаю быть вашим рыцарем ровно настолько, насколько вы сами того пожелаете». А вот из кареты появляется женщина, закутанная в тёмный плащ… От лёгкого запаха лаванды у него чуть кружится голова...

— Графиня Консуэло де Ампаро. Следует из Толедо в Невер к своей сестре, — тихо, но внятно произнёс граф.

А в памяти уже одна за другой проплывали сцены ужина, чтения стихов Рюделя и, наконец, ― безумной ночи с графиней в покоях Жанны! Ноздри защекотал аромат глицинии, Шарля охватила сладкая истома...

— Граф! Очнитесь, друг мой! — тормошил его Сконци, пытаясь вывести из забытья.

Шарль открыл глаза, и приятные воспоминания рассеялись, как утренняя дымка. Он не без сожаления вздохнул.

— Граф, вы сможете описать, как выглядит эта ваша графиня де Ампаро?

— Да. Я видел её лицо, ― медленно ответил Шарль, окончательно приходя в себя. ― А ваш напиток весьма эффективен, Валери. Позаимствовали у инквизиторов?

Иезуата передернуло.

— Зачем вы так? Вы же знаете, как я отношусь к этим псам, особенно к доминиканцам. Нет, друг мой, рецепт сего волшебного напитка подарил мне много лет назад один знакомый мавр из Валенсии…

— Когда мы отправляемся в Толедо? ― Шарль прервал воспоминания иезуата. ― Если не ошибаюсь, этот город расположен в Кастилии.

Сконци просиял:

— Я знал, что могу положиться на вас! Однако поскольку наша миссия слишком секретна, хотелось бы попросить вас не брать с собой ни слугу, ни оруженосца.

Шарль согласно кивнул и вновь нетерпеливо поинтересовался:

— Так когда же покидаем Аржиньи?

— Чем скорее, тем лучше.

Глава 5

Граф д’Аржиньи объявил слугам, что отправляется в длительное путешествие, и приказал привести в порядок его походную амуницию и приготовить лошадей и провизию.

Спустя два дня из замка Аржиньи выехали два всадника. Шарль восседал на отменном скакуне и был облачен в облегченный вариант боевой экипировки. Он не любил вошедшие в моду солереты, поэтому отдал предпочтение мягким ботфортам.

(Солереты — металлические башмаки из отдельных сегментов, скрепленных между собой определенным (шарнирным) образом. Призваны были предохранять ступни и щиколотки ног всадников в бою).

Оставил также в арсенальной комнате замка металлическую юбку, предохраняющую бедра от ударов меча, рассудив, что война с Англией, слава Богу, уже закончилась. А на земле Иберии, по слухам, тоже все спокойно. А от возможного нападения разбойников вполне защитят кольчуга, металлические наручи, шлем-барбют (по форме напоминал морду лягушки), верный меч Каролинг, арбалет и пара кинжалов.

От взгляда графа не ускользнуло, что Валери Сконци по-прежнему отлично держится в седле, словно со дня их последней встречи не минуло целых двадцать лет.

Всадники направились к югу Франции: дорога в Иберию лежала через Лангедок, проходила мимо замка Бланшефор, а далее ― через Пиренеи. Спустившись с отрогов перевала, они оказались в Арагонском королевстве, которым правил в ту пору Фернандо Арагонский.

Беспрепятственно достигнув Сарагосы, столицы королевства, путешественники остановились в таверне «Кабальеро». Хозяин питейного заведения, мужчина средних лет, с виду казался человеком немногословным, однако, обратив внимание, сколь долго и оживлённо он беседует со Сконци, Шарль пришёл к выводу, что внешность бывает обманчивой. «Наверняка является одним из осведомителей Ордена иезуатов, а таверна ― всего лишь удобное прикрытие», ― догадался он.

По окончании разговора с престарелым иезуатом хозяин таверны подобострастно поклонился, после чего разместил гостей в самой лучшей комнате заведения.

После длительной и изнурительной дороги Шарль, наконец, прекрасно выспался: сновидения его на сей раз не беспокоили.

Пробудившийся вслед за ним Сконци, прямо с утра объявил:

— Отправляемся в Таррагону.

(Таррагона ― средиземноморский портовый город, расположенный на восточном побережье Валенсии).

Шарль не удержался от сарказма:

— Вам за истекшую ночь удалось напасть на след коварной графини?

— Возможно, — уклончиво ответил Сконци, не обращая внимания на его колкость.

Весь день путешественники скакали вдоль реки Эбро, неподалёку от устья которой и располагался город Таррагона. Поздно вечером они достигли селения Каспе, прилепившегося, словно ласточкино гнездо, к горам, возвышающимся над рекой. Неутомимая Эбро, чьё течение в этом месте заметно ускорялось, щедро омывала их неприступные подножия своими прозрачными водами.

На подъезде к селению всадникам открылась живописная картина: один из водопадов гулко низвергал потоки воды со своих уступов, образуя внизу небольшое озерцо, вода из которого, совершая немыслимые зигзаги меж огромных валунов, тоже устремлялась в Эбро. Не сговариваясь, путники решили заночевать в Каспе.

— Прекрасное место! — с чувством произнес граф. Он спешился, с удовольствием испил холодной воды и освежил ею лицо, после чего лукаво добавил: — Если здешние крестьянки столь же хороши, как природа, я, пожалуй, не отказался бы от их любовных ласк.

— Вы неисправимы, граф! Мы преодолели более десяти лье, а вы совсем не испытываете усталости? Или, на худой конец, голода?

— Ничуть. Хотите верьте, хотите нет, но я себя действительно прекрасно чувствую! Более того, полон сил и, прошу прощения, желаний. Я только сейчас понял, чего мне не хватало все последние годы, проведённые около семейного очага.

— Чего же?

— Авантюр, приключений, тайн!

Сконци, понимающе улыбнувшись, тоже спешился.

— Пожалуй, тропинка, ведущая к селению, слишком крута: иначе как на муле или осле ее не одолеть. Так что предлагаю поберечь ноги наших лошадей.

Ведя скакунов под уздцы, иезуат и граф неспешно поднялись в селение. Около ближайшего крестьянского дома, сложенного из местного камня, играли ребятишки. Завидев незнакомых сеньоров, они тотчас исчезли.

— Чем могу служить благородным идальго? — раздался вдруг откуда-то из-за спины вопрос, прозвучавший на отчётливом арагонском диалекте.

Друзья оглянулись: перед ними стоял мужчина, одетый в длинную домотканую рубаху и такие же штаны.

Шарль прекрасно понял смысл вопроса: он неплохо владел испанским, на котором предпочитали общаться во Франции дворяне ― выходцы Арагонского и Наваррского королевств и герцогства Леон.

— Нам нужен ночлег и сытный ужин, ― ответил граф по-испански.

Крестьянин низко поклонился:

— К сожалению, мой дом для вас слишком беден и тесен. Могу предложить лишь сеновал, а на ужин ― овечий сыр, молоко да пресные лепёшки.

Шарль взглянул на Сконци, тот утвердительно кивнул.

— Отлично, нас это вполне устроит.

Иезуат извлёк из поясного кошеля медную монетку и протянул арагонцу. Тот с поклоном принял её.

Сеновал оказался достаточно просторным, чем приятно удивил временных постояльцев. Шарль отстегнул меч, скинул амуницию и надоевшие ботфорты и с удовольствием растянулся на сухой душистой траве. Поблизости блеяли козы и овцы, но ни их голоса, ни доносящиеся из-за перегородки исходящие от животных запахи ничуть не мешали: ему подобные ночёвки были не впервой. Шарль закрыл глаза и окунулся в череду воспоминаний о боевой молодости...

— Ужин для благородных сеньоров, — услышал он сквозь полудрему женский голос: жена крестьянина принесла еды.

Спутники сытно подкрепились и, накрывшись плащами, быстро заснули. Уже проваливаясь в царство Морфея, Шарль лениво пожалел, что ему так и не довелось предаться любовным утехам с какой-нибудь молоденькой крестьянкой.

* * *

На следующее утро Сконци и д’Аржиньи продолжили свой путь. Иезуат всю дорогу был немногословен, явно над чем-то усердно размышляя. Граф ему не докучал: он находил утешение в созерцании арагонских пейзажей. На берегах многочисленных озер, образованных каскадами водопадов, паслись пёстрые стада коз, овец и коров; не обремененные домашними заботами крестьянские дети весело и шумно плескались в воде; загорелые рыбаки сосредоточенно удили рыбу.

К концу дня, когда солнце уже клонилось к закату, всадники достигли странного, одиноко стоящего посреди живописных просторов дома.

Каменное строение с множественными пристройками из прутьев, обмазанных для крепости глиной, на первый взгляд казалось необитаемым. Присмотревшись же, Шарль заметил во дворе двух мужчин в длинных домотканых одеждах, похожих на монашеские рясы, а чуть поодаль ― деревянный крест, обозначавший, видимо, место для каждодневных молитв.

Всадники приблизились и спешились.

— Приветствуем вас, братья! — обратился к мужчинам Шарль. — Да поможет вам Господь в земных трудах ваших!

Монахи почтительно поклонились:

— Благодарим на добром слове, путник.

Шарлю показалось, что монахи несколько напряжены.

— Мы просим вашего дозволения, братья, остаться у вас на ночлег, — сказал Сконци, доставая из кошеля очередную монету.

Братья-монахи стушевались.

— Отдадите её брату Хорхио, — сказал, наконец, один из них. — Следуйте за мной.

Граф и иезуат вошли внутрь монастыря и тотчас почувствовали приятную прохладу. Посреди единственного помещения (не считая хозяйственных пристроек) располагался очаг, огонь в котором едва теплился. Котелок, висевший на цепи, прикреплённой к потолочной балке, был пуст. Дым огибал его и разбегался тонкими струйками в разные стороны.

Подле очага на колченогом табурете сидел старец с длинной бородой, также облаченный в домотканую рясу.

— Путники… — сказал он, не оглядываясь. — Двое… Прибыли верхом… И куда следуете ― в Тартосу, Ампосту или Сарагосу?

(Тартоса, Ампоста, Сарагоса: города, расположенные на северо-востоке Испании, в среднем течении реки Эбро).

Шарль и Сконци переглянулись.

— В Тартосу, — уверенно ответил Сконци.

— Я слышу в твоём голосе ложь… Ты — иезуат, не так ли?

Сконци удивлённо вскинул брови:

— Почему вы так решили, святой отец?

— Иезуатов, доминиканцев и инквизиторов я чувствую за сто шагов. От них исходит запах крови невинных жертв.

Сконци растерялся. Пожалуй, впервые в жизни.

— А брат Хорхио ― это вы, святой отец? — придав голосу максимум почтения и любезности, поинтересовался Шарль.

— Я… Вот уже десять лет. С тех пор, как покинул, Божьей милостью, мирскую суету…

— Нельзя ли нам получить у вас кров на одну ночь, отец Хорхио? — спросил граф.

— Можно, наёмник. Оставайтесь, — бесстрастно ответил старец.

Шарля пронзила дрожь: «Откуда ему известно о моем прошлом?»

Брат Хорхио повернулся, наконец, к странникам и воззрился на них неподвижными, широко раскрытыми глазами. Монах был слеп.

Графа д’Аржиньи охватило оцепенение.

— В молодости, святой отец, я действительно служил наёмником в Бургундии. Но как вы об этом догадались?

— Я слеп, а у слепых людей, как известно, обострены другие органы чувств...

— В том числе умение читать прошлое? — не удержался Сконци от сарказма.

Старец усмехнулся:

— Просто я знаю, что ты обманул меня, иезуат: ваш путь лежит не в Тартосу. Впрочем, это не имеет значения, ― добавил он ровным тоном. — Ночью будет сильная гроза, так что вам и впрямь лучше остаться. Братья позаботятся о ваших лошадях.

— Спасибо, святой отец, — поклонился Шарль.

Иезуат промолчал.

Брат Хорхио пригласил гостей к вечерней трапезе, но та была столь бедна и скудна, что Шарль, с молчаливого согласия Сконци, извлёк из седельной сумки провизию, закупленную по дороге у крестьян одного из селений. При виде щедрых ломтей солёного овечьего сыра монахи перекрестились и поблагодарили Всевышнего за нежданно ниспосланные дары.

После ужина гости расположились на свежей соломе в отведенном им углу и вскоре погрузились в сон.

Графу приснился брат Хорхио. Старец сидел на своём привычном месте возле очага и, незряче уставившись на Шарля, глубокомысленно изрекал:

— Ты найдёшь то, что ищешь. Только, боюсь, тебя постигнет сильное разочарование…

...Утром Шарль и Сконци проснулись почти одновременно. Брат Хорхио сидел у очага, словно и не уходил.

Иезуат положил на монастырский стол медную монетку.

— Плата за ночлег? — глухо спросил старец.

— Да, брат Хорхио. Не откажите ― примите в знак благодарности за приют...

— На сей раз в твоём голосе нет лжи, иезуат… Благослови вас Господь!.. Нелёгкими будут ваши поиски, ― вздохнул старец вслед покидающим стены монастыря путникам.

Глава 6

Таррагона, достаточно крупный портовый город, встретила путешественников суетливой толкотней узких улочек и колоритным разноязычием многочисленных обитателей. У Шарля буквально зарябило в глазах от мельтешащих непоседливых евреев, мускулистых магрибов (жители северной Африки), щеголеватых французов и рьяно жестикулирующих итальянцев. Торговые палатки ломились от диковинных товаров, а от количества пришвартованных в порту галер и бригантин просто захватывало дух.

Графа невольно охватил азарт покупателя. Спешившись и не обращая внимания на протесты Сконци, он начал отчаянно торговаться с темнокожим магрибом из-за нарядной туники, расшитой серебром: погода стояла жаркая, и Шарль давно уже изнемогал в боевом своем облачении. Когда ему, наконец, удалось выторговать тунику по сходной цене, он, чрезвычайно довольный собой, вновь присоединился к Сконци.

Граф д’Аржиньи совершенно не знал здешних мест, поэтому полностью доверился своему спутнику. иезуат же следовал вперед уверенно, и вскоре друзья достигли небольшого дома, почти сплошь увитого виноградом.

— Здесь живёт торговец Хосе Калидо, очень ценный и умелый в своём деле человек, — пояснил Сконци, спешиваясь.

Хосе Калидо оказался изысканно одетым высоким арагонцем средних лет. Его шею украшала золотая цепь с гагатовыми (чёрный янтарь) вставками, что, согласно многолетней традиции, означало принадлежность к членам торговой гильдии Таррагоны. Лицо ловкого торговца выглядело, однако, непроницаемым: казалось, он никогда не улыбается и не способен выражать какие-либо эмоции.

Дон Калидо окинул гостей многозначительным взглядом, и Сконци поспешил представить спутника:

— Граф Шарль д’Аржиньи, мой друг. Я ему всецело доверяю.

Шарль поклонился.

— Дон Хосе Калидо, занимаюсь торговлей, ― коротко представился графу новый знакомый. ― Я ждал вас, дон Сконци, — повернулся он к иезуату. — Сейчас распоряжусь приготовить ванну с дороги… Желаете обсудить дела немедля или после отдыха?

Шарль умоляюще взглянул на Сконци: лично он мечтал поскорее принять ванну и облачиться в новую тунику.

Сконци же, напротив, явно сгорал от нетерпения переговорить с доном Калидо, однако, вняв красноречивым мольбам графа, солидно произнёс:

— После отдыха, Хосе. Пожалуй, мне тоже пора принять ванну и переодеться.

— Простите, дон Калидо, — обратился Шарль к хозяину дома, — а не найдётся ли у вас для меня обуви полегче? — Он жестом указал на свои ботфорты.

— Разумеется. Я прикажу принести вам туфли. Это более подходящая обувь для наших жарких краёв.

Освежившись в настоянной на пальмарозе ванной и переодевшись, друзья прошли в небольшую залу и расположились в креслах напротив дона Калидо. Тот, с их молчаливого согласия, с тем же бесстрастным выражением лица приступил к обещанному рассказу.

— Я знал, дон Сконци, что в Сарагосе вам непременно передадут, с каким нетерпением я ожидаю вас, — начал он издалека. — Дело в том, что примерно месяц назад, в середине весны, в наших краях случилось странное происшествие. Мои знакомые контрабандисты ― мне ведь по роду деятельности приходится общаться не только с благородными идальго, но, увы, и с ними, ― подобрали на одном из Питиузских островов, неподалёку от острова Форментера, некую женщину. По благородной белоснежной коже и шелковой сорочке, ибо дама была без платья, контрабандисты догадались о принадлежности её к знатному роду. Поначалу они решили, что женщине удалось спастись с потерпевшего крушение корабля, однако последние несколько недель море было на редкость спокойно. Да и по пути им не встретились на волнах ни бочки, ни снасти, ни другие свидетельства крушения. Главарь контрабандистов знал, что на острове Форментера расположен тщательно охраняемый замок, принадлежащий, по слухам, влиятельному кастильскому гранду, и он задумался: а не беглянка ли перед ним из этого замка? Женщина отвечать на его вопросы отказывалась, и тогда он пообещал сбросить ее в море. Та, не на шутку перепугавшись, призналась в итоге, что действительно в течение долгого времени жила в замке на острове Форментера. Более того, поведала контрабандистам и всю предысторию своего нынешнего незавидного положения. Как выяснилось, много лет назад её, обвинив в колдовстве, схватили во Франции инквизиторы. А когда вместе с пособником, молодым графом, перевозили в закрытой карете в Лион, к месту аутодафе, на карету напали неизвестные. Стражников и графа убили, а женщину похитили и тайно переправили на остров Форментера.

Чем дольше рассказывал дон Калидо эту необычную историю, тем большее волнение охватывало Валери Сконци. Поэтому, не дослушав окончания повествования, он перебил хозяина решительным возгласом:

— Я хочу видеть сию беглянку!

Шарль мысленно согласился с иезуатом: таинственная женщина его тоже заинтриговала.

— По просьбе друзей-контрабандистов я предоставил даме надёжное убежище на окраине города, — сообщил дон Калидо. — Поскольку, по словам беглянки, в замке Форментера происходило что-то ужасное, я вынужден был действовать крайне осмотрительно.

— Едемте! Немедленно! — возбужденно воскликнул Сконци.

...Торговец проводил гостей в небольшой полуразрушенный (дабы не привлекать излишнего внимания) дом, где укрывал незнакомку. На пороге их встретил здоровенный мордастый детина лет двадцати в облачении простого рыбака.

«Контрабандист, не иначе! ― подумал Шарль. ― Слишком уж похож на разбойника с большой дороги…»

Дон Калидо успокаивающе кивнул «рыбаку»:

— Гости желают видеть нашу пленницу. Надеюсь, с ней все в порядке?

Тот осклабился, обнажив хищные, как у акулы, зубы:

— Не волнуйтесь, дон Калидо! Я ухаживал за ней, как за герцогиней королевских кровей.

— Прекрасно. Приведи её…

В бедно обставленную комнату, где на грубо сколоченных табуретах разместились визитеры, в сопровождении «рыбака» вошла высокая стройная женщина в дымчатой мантилье.

— Сударыня, вы можете открыть лицо: здесь вам ничто не угрожает, — сказал Шарль, ощутив отчего-то дрожь во всем теле.

Женщина послушно подняла мантилью, и Сконци с графом замерли от изумления.

Первым пришёл в себя д’Аржиньи.

— Матерь Божья! — воскликнул он, машинально перекрестившись. — Глазам своим не верю… Ангелика! Ты жива?!

— Как видите, ваше сиятельство, ― тихо ответила женщина.

«Она почти не изменилась, ― отметил про себя Шарль. ― Тот же прекрасный дерзкий взгляд, те же изумительные чёрные волосы… Даже лёгкая проседь и наметившиеся вокруг рта морщинки её не портят».

— Сколько же прошло лет с нашей последней встречи? — промолвил он вслух.

— Не трудитесь, ваше сиятельство, — почти двадцать.

Шарль почувствовал душевное облегчение: «Она жива… Жива! Как же я рад, что ей удалось избежать аутодафе!»

Словно прочитав его мысли, Ангелика продолжила:

— Я не виню вас, сударь. Франция осталась в другой, прошлой жизни...

Сконци; потрясённый «воскрешением» старой знакомой, по-прежнему безмолвствовал.

— Ведьма! — выкрикнул он вдруг и, как безумный, начал наступать на Ангелику. ― Тебя должны были сжечь на костре в Лионе!

Шарль тотчас вскочил и преградил ему дорогу:

— Успокойтесь, друг мой, прошу вас! Значит, так было угодно Богу...

Дон Калидо, невозмутимо наблюдавший за сей душераздирающей сценой, впервые за все время усмехнулся:

— Я смотрю, вы прекрасно знакомы. Что ж, возможно, это и к лучшему...

— Сатанинское отродье! ― не унимался иезуат. ― Как удалось тебе сбежать от инквизиторов? Ты околдовала их?

— Отнюдь, — спокойно ответила Ангелика. — По пути на аутодафе меня похитили неизвестные. Связали и закинули, как квинтал шерсти, на лошадь, а потом в трюме корабля доставили на остров Форментера, где я и провела в заточении почти двадцать лет.

(Квинтал – мера веса в средневековой Франции. Эталон определялся из расчета веса груза, который может перевезти на себе вьючное животное (например, осел)).

Сконци, несколько остыв, взял себя, наконец, в руки.

— Я рад, что вы справились со своими эмоциями, дон Сконци, — воспользовался наступившей паузой торговец. — Думаю, теперь вас не затруднит выслушать подробный рассказ донны Ангелики? Поверьте, он того стоит…

Сконци тяжело опустился на табурет.

— Хорошо, — сказал он, переводя дух. — Я готов выслушать тебя… Ангелика.

Женщина не заставила просить себя дважды: спокойно, почти без эмоций она начала свой рассказ.

— Как только в замок Аржиньи, который теперь принадлежит вам, господин граф, — Ангелика бросила выразительный взгляд на Шарля, — ворвались стражники во главе с доминиканцами, и я, и Жан д’Олон сразу поняли: вы нас предали! Признаться, мне было горько это осознавать, ведь к тому времени, граф, я успела проникнуться к вам искренней симпатией и безграничным доверием...

Шарль покраснел и опустил голову, а Сконци, насупившись, не удержался от возгласа:

— Не тебе, нечестивая, упрекать графа в предательстве!

Ангелика, многое повидавшая и испытавшая за последние годы, благоразумно ответила:

— Я и не думала упрекать в чем-либо его сиятельство. Просто рассказываю обо всем по порядку… Мне продолжать?

Сконци и Шарль утвердительно кивнули.

— Так вот, нас с Жаном связали и бросили в повозку. Я услышала, как один из доминиканцев шепнул стражникам, что «ведьму и колдуна» отправят сейчас в Лион к инквизитору Рамбалю, особенно славящемуся своей жестокостью по отношению к еретикам... Я не могла молиться ни Господу, ни Божьей Матери, так как знала, что они не примут моих молитв и раскаяния. Перед глазами невольно пролетела вся жизнь: детские годы в замке Шильон на озере Леман (Женевское озеро), смерть отца и матери, скитания по Италии, заточение у Жиля де Рэ, побег из замка Тиффож, встреча с Жаном д’Олоном в Аржиньи... Молодой граф всегда был добр ко мне, иногда мне даже казалось, что он любит меня, — Ангелика невольно всхлипнула, по ее щеке скатилась слеза. — Прошу прощения, господа, я отвлеклась... Так вот, дорога выдалась долгой, меня мучила нестерпимая жажда. По приказу одного из доминиканцев повозка двинулась к ближайшему монастырю Ордена Целестинцев, где предполагалось заночевать, однако до монастыря мы так и не доехали... Помню лишь, словно свалившиеся с неба свистевшие стрелы, крики стражников, звон мечей и брошенные кем-то слова: «Берем только женщину! Таков приказ альгвазила!» Признаться, слово «альгвазил» я услышала тогда впервые в жизни и значения его, разумеется, не знала... Меня тотчас подхватили чьи-то руки и перебросили, как тюк, через лошадь. Голова от неудобной позы мучительно разболелась, и я... потеряла сознание.

(Орден Целестинцев: монашеский орден, основанный в 1254 г. отшельником Петром из Мурроне, ставшим впоследствии папой Целестином V. Альгвазил — представитель закона в средневековой Испании).

От нахлынувших воспоминаний Ангелика заметно разволновалась и попросила воды. «Рыбак» послушно исполнил её просьбу.

― В пути похитители иногда поили и кормили меня, ― заговорила, испив воды, женщина, ― видимо, чтобы я не умерла раньше времени... А спустя несколько дней, ранним утром, перегрузили с лошади на корабль, где мне тотчас стало дурно от качки, и я в очередной раз потеряла сознание... Очнулась уже на берегу ― в небольшой незнакомой комнате. Из высокого стрельчатого окна доносился шум моря, проникала приятная прохлада... Подле меня сидела пожилая женщина. Я задала ей несколько вопросов, но она не удосужилась ответить ни на один из них. Тогда, не выдержав, я пала перед ней на колени и взмолилась смилостивиться и объяснить, где я хотя бы нахожусь?! Женщина посмотрела на меня с нескрываемым сожалением, после чего... широко открыла рот. Я пришла в ужас: у моей сиделки не было языка!

Ангелика вновь смолкла: горло перехватил нервный спазм. Предусмотрительный дон Калидо протянул ей на сей раз бокал вина. Пригубив живительного напитка и собравшись с силами, женщина продолжила:

— Прошло несколько дней. Меня хорошо кормили, нарядили как знатную даму, а со временем позволили даже выходить из комнаты. Я не преминула этим воспользоваться, ибо прекрасно уже понимала: если меня спасли от костра, значит, я нужна кому-то живой, и, следовательно, за жизнь можно уже не опасаться. Однако во время своих невинных с виду прогулок по замку я внимательно ко всему присматривалась. Однажды мне удалось подняться на одну из самых тщательно охраняемых сторожевых башен. Глазам моим, увы, предстало лишь безбрежно раскинувшееся море... Однако погода в тот день стояла солнечная, и на горизонте я заметила вдруг точку, напоминающую остров. На мой вопрос, что это за земля, стражники не ответили: как потом выяснилось, все они, подобно моей сиделке, были лишены языков... Словом, изучив, насколько мне это было дозволено, обстановку, я поняла, что нахожусь на забытом Богом острове в хорошо охраняемом замке, и оставила всякие мысли о побеге, ибо посчитала сей шаг чистым безумием...

Шарль согласно кивнул.

― Однако мне не давали покоя другие вопросы: почему меня похитили и зачем привезли сюда? И вскоре я получила ответы на них... Однажды я стояла на крыше замка и горько сожалела, что не имею крыльев и не могу перенестись по воздуху на тот самый остров, который разглядела недавно на горизонте, как вдруг услышала за спиной шаги. Я обернулась. Передо мной стоял высокий мужчина в чёрном атласном одеянии, богато украшенном серебряной вышивкой. В глаза бросилось утонченно красивое бледное лицо, а холодный немигающий взгляд незнакомца проникал, казалось, прямо в душу, заставляя внутренне содрогаться...

— Ангелика? Ведьма из Аржиньи? — спросил он по-французски.

С трудом преодолев смятение, я ответила:

— Да, сударь. Меня зовут Ангелика. И я хотела бы получить объяснение, почему я здесь...

Незнакомец усмехнулся и приблизился.

— А ты красива, — обронил он небрежно. — Впрочем, для ведьмы это неудивительно... Ты владеешь испанским языком?

От его тона меня снова бросило в дрожь, и я буквально кожей ощутила исходящую от этого человека опасность.

— Увы, сударь, испанским не владею — только французским и итальянским, ― покорно ответила я.

— Хорошо. Тогда можешь называть меня просто альгвазилом. Итак, чем тебе не нравится пребывание в моем замке? Или соскучилась по инквизиторам и хочешь вернуться в Лион? — с явной издёвкой спросил он.

Я не на шутку испугалась:

— Нет, нет, сударь! — И тут же исправилась: — Только не это, альгвазил!

— Прекрасно. Я так и думал. Тогда перейдём к делу. Но сначала хочу тебя заверить, что к инквизиции я не имею ни малейшего отношения, поэтому можешь быть со мной предельно откровенна. Итак, ответь мне, будь добра, на несколько вопросов. Во-первых, какими именно магическими знаниями и навыками ты обладаешь? А во-вторых, почему инквизитор Рамбаль называл тебя «порождением дьявола»?

Я смутилась: подобные речи и пронизывающий взгляд альгвазила навели невольно на мысль, что он все же причастен к инквизиционному расследованию, как бы сей факт ни отрицал.

— Если ты будешь молчать, я прикажу зашить тебя в мешок и сбросить в море, — пообещал хозяин замка. ― Рыбы тоже славятся своей неразговорчивостью, и ты с ними быстро подружишься.

По тону альгвазила я поняла, что он не шутит.

— Я просто обдумывала, с чего начать, — поспешно проговорила я, решив более не испытывать его терпение.

Альгвазил ухмыльнулся:

— Хорошо, тогда расскажи обо всем с самого начала: кто ты, откуда, как давно занимаешься колдовством?.. Только не забывай, что в первую очередь меня интересуют твои способности.

Я рассказала о своей жизни довольно подробно. При упоминании о Жиле де Рэ хозяин замка, помнится, побледнел ещё сильнее, и я подумала, что ему не меньше моего известно о маршале Франции, заключившем сделку с дьяволом.

В конце своего повествования я призналась, что обладаю умением вызывать потусторонние силы, но для этого необходим талисман Гуальбареля, а его у меня отняли иезуаты.

Альгвазил буквально впился в меня своим ужасным взглядом.

— Надеюсь, ты говоришь правду. Опиши мне этот магический талисман как можно подробнее! — потребовал он.

Я безропотно пояснила, что талисман представляет собой розовато-фиолетовый камень, способный менять окраску, и добавила, что его называют также александритом или камнем восточных гипербореев.

Неохотно признавшись, что никогда подобного камня не видел, альгвазил угрожающе подытожил:

— Если ты обманула меня, имей в виду: сожжение на костре покажется тебе сущим праздником на фоне тех мук, которым подвергну тебя я.

Я вздрогнула, и это не ускользнуло от его внимания.

— Пока тебе ничего не угрожает. Будешь помогать в лаборатории. Идём, ― и он махнул рукой в направлении винтовой лестницы.

Пройдя по извилистым коридорам замка и миновав галерею, связывающую два самостоятельных, живущих отдельной друг от друга жизнью крыла, мы оказались перед массивной металлической дверью. Когда та с леденящим душу скрипом отворилась, я увидела перед собой пожилого, совершенно седого мужчину. Его одежда и облик недвусмысленно выдавали в нем ученого. При виде посетителей старик почтительно поклонился.

— Марко, прими госпожу Ангелику под своё покровительство и ознакомь её с лабораторией, — распорядился альгвазил по-итальянски.

Марко, который, как я выяснила чуть позже, являлся алхимиком, воззрился на меня из-под густо нависших бровей с явным недоверием, однако любезно произнёс:

— Сударыня, я охотно проведу вас по лаборатории… Но прежде ответьте мне на один вопрос: что вам известно о гомункулусах?

О гомункулусах я почти ничего не знала, но признаться в том побоялась: вдруг альгвазил разгневается и отправит меня на съедение рыбам? Поэтому, не глядя в сверлящие меня цепкие глазки итальянца и дождавшись, когда альгвазил удалится к другим работающим в лаборатории алхимикам, едва слышно произнесла:

— Я читала о гомункулусах в магических книгах, но никогда не пыталась создать их самостоятельно.

— Ну-у-у, ― протянул Марко, — вы меня разочаровали, сударыня...

Я испугалась ещё больше и торопливо зашептала:

— Умоляю вас, господин Марко, не отказывайте мне! Обещаю, что стану самой верной вашей помощницей, а если понадобится — даже служанкой! Я буду делать все, что прикажете, я научусь, поверьте! Я не хочу на костёр, ― добавила я ещё тише.

Похоже, мои слова привели Марко в смятение.

— Не волнуйтесь, синьорина, я и не думал отвергать вашу помощь! Раз вы появились здесь по воле альгвазила, значит, обладаете либо редкими знаниями, либо необычными способностями, не так ли?

Я немного оживилась:

— Да. Я умею вызывать демонов.

Маленькие глазки итальянца азартно блеснули:

— Не сомневаюсь, что ваше умение пригодится нам, синьорина! Ибо сейчас, когда мир объят страхом перед инквизицией, найти алхимика или человека, обладающего уникальными способностями, стало практически невозможно. Идёмте, идёмте, сударыня, не будем терять драгоценное время, — высокопарно вещал алхимик, увлекая меня вглубь лаборатории. — Попав сюда, вы, можно сказать, получили счастливейшую возможность увидеть уникальные опыты воочию! Поверьте, на протяжении многих веков самые светлые умы Европы пытались решить проблему создания гомункулуса, но им просто не хватило средств на проведение столь дорогостоящих исследований. Мы же здесь нисколько не стеснены в финансах ― альгвазил очень щедр!

...Ангелика сделала ещё пару глотков вина и продолжила:

― В тот день я узнала много интересного…

Однако в этот момент Сконци вскочил вдруг, как ужаленный, и прервал тем самым её рассказ. Глаза иезуата горели праведным огнём, он заметался по крохотной комнате, натыкаясь то на Хосе, то на Шарля.

— Оставьте свои дьявольские подробности при себе! — гневно выкрикнул он, остановившись, наконец, перед Ангеликой. — Только Бог может создать человека!

— А разве не матери, в муках рожающие своих детей? — искренне удивилась Ангелика.

Невинный вопрос женщины привёл иезуата и вовсе в неописуемую ярость.

— В зачатого и рождённого естественным путём младенца вселяется душа, а душа — это творение Господа нашего! И дитя появляется на свет лишь в том случае, если это угодно Господу!

Граф, не желая вступать в теософскую полемику, миролюбиво скрестил на груди руки и попытался урезонить иезуата:

— Сконци, прошу вас, успокойтесь! Думаю, нам следует выслушать Ангелику до конца. Если подробности работы алхимиков оскорбляют ваши религиозные чувства, она их опустит. Так ведь, Ангелика? — Шарль выразительно посмотрел на женщину.

Та послушно кивнула в знак согласия, однако Сконци не унимался:

— Меня удивляет, что вы, граф, способны рассуждать столь хладнокровно! Подобное поведение не достойно истинного католика!

Шарль удивился:

— А что прикажете делать? Пересечь море, добраться до острова Форментера и искромсать мечом всех обитателей нечестивого замка? А затем возблагодарить за дарованную возможность сей расправы Всевышнего?

Иезуат побледнел:

— Не ожидал от вас, граф, подобного богохульства и… цинизма. Начинаю думать, что жестоко ошибся в вас...

Шарль резко поднялся:

— Что ж, тогда я отправлюсь в Толедо один…

Сконци тотчас замахал руками:

— Замолчите! Замолчите, ради всего святого!

Граф, мысленно усмехнувшись, вновь опустился на табурет:

— Как вам угодно, дорогой друг.

Дождавшись конца диалога, невозмутимый дон Калидо, как ни в чем не бывало, изрёк:

— Продолжайте, Ангелика. Мы слушаем вас.

— Альгвазил покинул замок, оставив меня на попечение Марко, ― вернулась к рассказу женщина. ― Помимо итальянца, в лаборатории работали ещё два алхимика ― француз и арагонец, и постепенно я подружилась, если можно так выразиться, со всеми. К вящему своему удивлению, вскоре я поняла, что все алхимики находятся здесь по доброй воле, ибо сей замок — единственное безопасное место для их исследований. Только меня, получалось, доставили сюда силой, хотя, не могу отрицать, тем самым спасли жизнь... Время шло своим чередом, я потеряла ему счёт, но, кажется, так прошло около двух лет. Марко Мачерата заметно продвинулся в своих опытах, однако для окончательного успеха ему не хватало какой-то малости, и он заметно нервничал, опасаясь гнева альгвазила.

Ангелика опасливо покосилась на Сконци, но, собравшись с духом, продолжила:

― Постепенно и я постигала азы таинственной науки алхимии. Отчасти мне было даже интересно помогать Марко и его единомышленникам, но я ни разу не задала никому из них вопроса, зачем альгвазилу нужен гомункулус: за излишнее любопытство можно было поплатиться жизнью. Я позволяла себе думать, лишь когда уединялась в своей комнатке. Поначалу я долго пыталась понять, откуда альгвазил узнал о моих способностях. В голове, увы, родилось лишь одно предположение: он был каким-то образом связан с инквизиторами Франции, один из которых, устав, видимо, вести аскетический образ жизни, и решил за определённое вознаграждение поделиться с ним некоторыми ценными сведениями. И ещё я почему-то ничуть не сомневалась, что рано или поздно всесильный альгвазил найдёт способ вернуть мне талисман Гуальбареля...

Сконци схватился за сердце:

— Как смела ты предполагать подобное?! Ватикан не продаётся и не покупается! А твой талисман находится именно там! — с жаром выкрикнул он.

Ангелика позволила себе улыбнуться:

— Не хочу огорчать вас, господин Сконци, но спустя несколько лет альгвазилу все же удалось заполучить мой талисман из тайного хранилища Ватикана. Осмелюсь предположить, что это обошлось ему в несколько тысяч золотых дублонов...

Сконци перекрестился:

— Господи Всемогущий! Спаси нас! Защити! Мы — в когтях Сатаны! Хранилище Ватикана превратилось в торговую лавку?! Католики служат Дьяволу и получают за это золотом?! Не скрою, я осуждал прежде инквизиторов и доминиканцев за их излишнюю жестокость по отношению к еретикам, но теперь… Теперь я сам запалю костер, если того потребуют обстоятельства!

От последнего возгласа иезуата Шарлю стало не по себе. Но сравнение тайного хранилища Ватикана с торговой лавкой ему понравилось: здесь он был согласен с иезуатом.

С трудом успокоив Сконци, граф жестом попросил Ангелику вернуться к своей истории.

— Доставив талисман Гуальбареля в замок, Альгвазил приказал мне вызвать дух алхимика Николаса Фламеля, достигшего в алхимии, по его мнению, самых значительных высот и познаний. Я подчинилась и проделала то же самое, что когда-то ― в замке Аржиньи...

(Прим. автора: о Николасе Фламеле (1330—1418), французе по происхождению, в средневековой Европе ходило множество легенд. На самом деле он просто нашел в 1360 г. древний иудаистский алхимический труд, на титульном листе которого значилось: «Авраам Иудей, Принц, Священник, Левит, Астролог и Философ к еврейскому народу, Божьим гневом рассеянному среди галлов». Труд содержал множество текстов и иллюстраций, связанных с алхимией и герметизмом, однако каждая седьмая страница каждой главы была пуста. Этим страницам, которые якобы удалось прочесть одному лишь Фламелю, и приписывались самые сокровенные тайные знания).

Шарль тотчас вспомнил и высокую башню замка, в коей Ангелика вызывала духов, и связанные с тем ритуалом пережитые ощущения... Под ложечкой неприятно засосало…

— Опуская излишние подробности, скажу коротко: демон появился, я сказала, что хочу пообщаться с духом Фламеля, и он удовлетворил моё желание...

Сконци вновь пришёл в ужас:

— Общение с потусторонними силами?! Дьявольщина! Ты сама призналась в связи с нечистым! Твое место ― на костре!!!

На сей раз не выдержал даже бесстрастный дон Калидо:

— Дон Сконци, прошу вас, возьмите себя в руки и наберитесь терпения! Мы же не на совете инквизиторов, в конце концов! Скоро Ангелика закончит свой рассказ, и вы сами поймёте, насколько он важен. В том числе для вас.

Иезуат, не ожидавший подобной отповеди от торговца, удивлённо примолк.

Ангелика, стараясь сохранять спокойствие, продолжила:

— От духа Фламеля я узнала все, что хотела. Вернее, все, что приказали узнать альгвазил и Марко. Оба остались довольны. В глазах альгвазила я даже прочла, помимо уважения и доверия, явный интерес к своей персоне и вскоре после этого случая стала его любовницей. Прошу простить за излишнюю откровенность, но я ведь хоть и ведьма, однако к тому же ещё и женщина, а альгвазил, несмотря на свои извращённые наклонности, — мужчина... Словом, по истечении нескольких лет, проведённых в замке, о побеге я уже не помышляла. Меня вполне устраивало, что в замке ко мне хорошо относятся, что я занимаюсь интересным, хотя и не богоугодным делом, а главное ― что я до сих пор жива!

Женщина виновато взглянула на слушателей, но упрёков на сей раз не услышала.

― Неожиданно умер Марко Мачерата. Для обитателей замка, в том числе для меня, это стало ударом. Альгвазил тоже был крайне удручён сим прискорбным фактом, ибо хитрый Марко, как выяснилось, далеко не все свои расчёты и идеи доверял бумаге. Чтобы восстановить все ранее пройденные по выведению гомункулуса этапы, могли потребоваться колоссальные усилия и масса времени. Однако замену для Марко альгвазил нашёл достаточно быстро: вскоре он привёз в замок молодого алхимика Филиппа Артамаду. Появление новичка испугало меня: я сразу почувствовала, что от Филиппа исходит зло. Опыты же тем временем продолжились, молодой алхимик быстро освоился на новом месте и, на удивление всем, почти сразу стал добиваться успешных результатов. Однажды, готовясь к заключительному и, как он выразился, самому ответственному этапу, Филипп надрезал ножом запястье своей руки, а затем — моей. Один из алхимиков надавил на свежие раны, и струйки нашей крови стекли в специальный стеклянный сосуд…

Шарль слушал рассказ Ангелики, затаив дыхание. Как истинный католик, он никогда не проявлял интереса к алхимии, а уж тем более к теме создания дьявольского гомункулуса, однако история женщины захватила его воображение. Сконци же, в отличие от графа, окончательно сник.

Неожиданно для всех редкостную осведомлённость в затронутом вопросе проявил дон Калидо:

— Насколько я понимаю, Филипп Артамада решил вывести сразу двух гомункулов, а кровь ему понадобилась для подпитки ею на определённом этапе созревания двойников ― вашего и его собственного. Я прав?

— О да, вы абсолютно правы, дон Калидо! И, главное, Артамада достиг реальных результатов, просто гомункулы оказались слишком далеки от совершенства... Именно по этой причине он и заявил чуть позже альгвазилу, что для успешного завершения эксперимента ему потребуется молодая сильная девушка, желательно... девственница. Альгвазил пошёл ему навстречу и вскоре доставил на остров сразу четырёх девушек. В их невинности он нисколько не сомневался, ибо все девушки были... монахинями!

Сконци сильно побледнел, и Хосе Калидо поспешил наполнить чашу вином и передать её иезуату:

— Дон Сконци, я понимаю, что вам, как верному слуге Господа, нелегко слушать обо всём этом кощунстве. Но разве не наш долг ― предупредить подобные злодеяния?!

— Предупредить… — эхом отозвался иезуат и залпом осушил чашу. — Да, да, я готов слушать дальше, — он перекрестился и быстро прошептал молитву.

— А вскоре после этого обстановка в замке и лаборатории существенно переменилась. Я не знаю, что случилось на самом деле: альгвазил, хоть я и была его любовницей, никогда не посвящал меня в подробности своих замыслов. По сути, в мои обязанности входило лишь помогать алхимикам да дарить плотские наслаждения хозяину замка, если он таковых вдруг пожелает. И всё-таки я почему-то уверена, что у альгвазила и Филиппа с появлением монахинь появилось именно то недостающее звено, которое позволяло им теперь произвести на свет чудовище-гомункулуса. Невольно меня охватил безотчётный страх. От всевидящего альгвазила сей факт не ускользнул, и все дальнейшие опыты стали проходить без моего участия. Тем не менее, спустя некоторое время я всё же узнала, что три девушки из четырёх умерли в страшных муках. Оставшуюся же в живых содержали в отдельном, тщательно охраняемом помещении замка, и входить к ней можно было лишь с разрешения альгвазила. Я догадалась, что Филипп выращивает гомункулуса прямо в чреве несчастной девушки...

Шарля, несмотря на тёплый вечер, прошиб холодный пот.

— Матерь Божья! — в смятении воскликнул он. — Много чего я повидал за свою бурную жизнь, но ничего страшнее не слышал! Одного не понимаю: почему Артамаде понадобились именно девственницы?

Бледный как полотно Сконци пристально посмотрел на Шарля:

— Мои предположения относительно использования невинности девушек невероятны и страшны, и очень хотелось бы ошибиться… — Он истово перекрестился: — Господи, помоги мне! Направь по пути истинному!..

— Кстати, Ангелика, а почему ты все же бежала из замка? — сменил тему Шарль. — Тебе ведь, как я понимаю, ничто там не угрожало...

— Вы ошибаетесь, ваше сиятельство. В один прекрасный день, если его можно назвать таковым, альгвазил неожиданно отдал приказ уничтожить всех обитателей замка, включая немых стражников и немую прислугу! Не избежать бы сей участи и мне, просто за время своего заточения я не только прекрасно изучила замок, но и научилась слышать не предназначенное для моих ушей, бесшумно передвигаться, прятаться в укромных уголках — словом, держаться незаметно...

— А что стало с той монахиней? — едва слышно перебил женщину Сконци.

— Не знаю. Думаю, переправили в другое место.

Глава 6

В Толедо старые знакомые отправились уже втроём: Шарль, Сконци и... Ангелика. Дабы избежать опасных и нежелательных встреч, женщина облачилась в мужской костюм, укрыв свои пышные волосы под широкополой шляпой. В душе, правда, Ангелика надеялась, что альгвазил давно «похоронил» её: проплыть от замка почти лье до ближайшего острова, да ещё женщине, должно было показаться ему немыслимым.

Двигались путники неспешно, ибо за долгие годы, проведённые в замке, от конных прогулок Ангелика отвыкла совершенно. Почти сразу после того, как Таррагона осталась позади, буквально через несколько льё, всадница почувствовала, сколь сильно натирает седло, но, стиснув зубы, терпела боль и не жаловалась.

Направляясь в Толедо, Сконци лелеял надежду непременно отыскать там графиню Консуэло де Ампаро, хотя и признавал, что гостья графа могла назваться вымышленным именем. В силу этого иезуат был преисполнен решимости собрать сведения обо всех тамошних родовитых дамах и с маниакальным упорством следовал к намеченной цели.

На подъезде к Толедо Ангелика вновь сменила мужской наряд на женский. Шарль, проявив похвальную внимательность, раздобыл для спутницы дамское седло, и теперь Ангелика восседала на коне, словно настоящая кастильская донна. Для пущей конспирации Сконци придумал ей новое имя, и Ангелика превратилась в Исидору де Монтехо ― дочь почтенного идальго, владеющего небольшим замком в Арагоне. Истинность происхождения новоиспечённой донны подтверждала специально выправленная по этому случаю соответствующая грамота.

Впервые за много лет почувствовав себя в относительной безопасности, благодарная Ангелика легко простила людей, передавших её когда-то в руки инквизиции. За последние годы она научилась остро чувствовать исходящие от людей зло и коварство, а сейчас интуиция подсказывала ей, что граф и иезуат — ее союзники, ведь теперь она нужна им. Правда, после того как неутомимый Сконци постигнет тайну острова Форментера, женщина рассчитывала расстаться с новоявленными друзьями, но не теперь: вдруг альгвазил все же разыскивает её? А ещё Ангелика очень сожалела об оставшемся у альгвазила талисмане Гуальбареля, принадлежавшем некогда ее покойной матери...

Через Валмендорские ворота путешественники проследовали в Толедо и переправились по каменному мосту Святого Мартина на другой берег реки Тахо. Миновав замок Сен-Серванд, где вместо канувших в лету тамплиеров обосновался теперь орден Калатрава, они достигли одной из извилистых улочек, все ещё хранивших память о мусульманском владычестве, и остановились перед просторным домом, отстроенным в стиле мухедар (смешение мусульманского, иудейского и готического архитектурных стилей). На фоне тесно прилепившихся друг к другу многочисленных построек здание поражало своими красотой и величием.

Своё название духовно-рыцарский орден Калатрава, основанный в Испании в 1158 г., получил в честь крепости Калатрава, отвоёванной в 1147 г. у мавров. Сначала крепостью владели тамплиеры, но в 1195 г. она снова перешла к мусульманам. И лишь в 1212 г. в крепости Калатрава обосновался одноимённый орден.

Хозяин дома дон Базилио оказался на редкость любезным и гостеприимным человеком (как, впрочем, и все друзья Сконци, с которыми Шарлю уже довелось познакомиться). После радушного застолья дон Базилио поведал иезуату и его спутникам обо всех последних новостях Толедо, однако имя графини де Ампаро в его рассказе не проскользнуло ни разу.

Зато Сконци услышал много нового об ордене «Второе пришествие», учрежденном архиепископом Фернандо де Нойя почти пятнадцать лет назад и пользующемся покровительством самого короля Хуана II Кастильского Трастамары и, конечно, его фаворита герцога де Луны. И вот теперь иезуат узнал, что восьмидесятилетний Фернандо де Нойя скоропостижно скончался, так и не успев утвердить устав ордена у папы Евгения IV...

Сконци знал, что стремление Кастилии добиться религиозной независимости от Ватикана всегда вызывало крайнее раздражение понтифика.

Великий понтифик (от лат. Pontifex Maximus) первоначально означал высшую и пожизненную жреческую должность в Древнем Риме. В 753—712 гг. до н. э. эту должность занимали исключительно цари; они же возглавляли и Коллегии понтификов. Позднее Великими (Верховными) понтификами стали называть римских пап.

Евгений IV неоднократно отправлял в Толедо своих легатов, дабы те вразумили дерзкого архиепископа, однако де Нойя принимал папских посланников сдержанно, подобающих почестей не оказывал, а к увенчанным печатью самого понтифика буллам и вовсе не проявлял никакого интереса. Тогда хитроумный Евгений IV решил прибегнуть к крайним мерам и начал всячески привечать епископа Санчо де Ледесму, пользующегося огромным влиянием в Мадриде ― втором по величине после Толедо испанском городе.

(Булла ― средневековый папский документ, скрепленный свинцовой печатью (реже ― золотой). Столицей объединенной Испании город Мадрид стал гораздо позже ― во времена правления Изабеллы Кастильской и Филиппа Арагонского (1474―1504)).

Сконци догадывался также, что де Нойя мечтал избавить католическую церковь Кастилии от влияния Рима ещё и потому, чтобы самому стать папой. Действительно, а почему бы не повторить Авиньонское сидение?

«Авиньонское сидение пап» ― вынужденное пребывание римских пап в Авиньоне (Южная Франция) с марта 1309 г. по январь 1377 г.

Однако обласканный Ватиканом Санчо де Ледесма нанёс, как выяснилось, удар первым: кончина архиепископа де Нойя стала для иезуата полной неожиданностью.

А после положенного траура, как сообщил верный дон Базилио, во дворце у ворот Прощения обосновался не кто иной, как тридцатипятилетний де Ледесма. Разумеется, с благословения самого папы.

Сконци не без горечи понял: руководство ордена иезуатов, и в первую очередь генерал Антонио дель Форто, уже не считает нужным посвящать его во все тайны. Похоже, время, когда с ним считались, безвозвратно ушло…

Уединившись, иезуат попытался связать все последние события ― похищение ларца, алхимические опыты по выведению гомункулуса, бегство Ангелики с острова Форментера и смерть Фернандо де Нойя ― воедино. И чем больше Сконци размышлял, тем сильнее ощущал некую связующую нить между всеми этими случаями, только вот ухватиться за нее ему никак не удавалось...

«Если допустить, что графиня была тайным агентом Фернандо де Нойя, — думал иезуат, ― тогда остается шанс напасть на ее след именно в Толедо. Хотя для этого придется, видимо, перевернуть вверх дном весь квартал Алькасар, где живет толедская знать. А сделать это, боюсь, будет непросто, ведь Алькасар вплотную прилегает к дворцу Бану Ди Лнуна, резиденции короля Хуана II».

На следующий день, оставив Исидору де Монтехо на попечение дона Базилио, Сконци вместе с Шарлем, ибо только граф мог узнать коварную обманщицу, отправился в город, в квартал Алькасар. Друзья проследовали через уютное местечко Альфисен: многочисленные постройки поселившихся здесь христиан до сих пор хранили следы ушедших в прошлое мавританских времён. Шарль догадался, что храм Святого Великомученика Петра и прилегающий к нему францисканский монастырь выросли на месте разрушенной мечети: в их стиле угадывались мусульманские мотивы.

Миновав общину сестёр-кларисс (община, основанная монахиней Кларой Ассизской (1194―1253)), всадники выехали на огромную торговую площадь Алькана, усеянную лавками торговцев рыбой и мясом, булочников, брадобреев, кузнецов, портных, скорняков, горшечников и других ремесленников. Впереди, в направлении королевской резиденции, возвышались ворота Прощения, перед которыми располагались дворец архиепископа Санчо де Ледесмы, городская ратуша и госпиталь, принадлежавший ордену госпитальеров.

Сразу за воротами Прощения простирался квартал Алькасар, и стоило всадникам достичь его, как Сконци сразу же понял, что его затея отыскать здесь графиню обречена на провал. Все дома прятались за высоченными каменными стенами, возведёнными еще во времена мусульманского владычества, а лоджии скрывались за обильно увившим их виноградом и плющом.

— Простите, друг мой, но на что вы рассчитывали, пригласив меня на сию увеселительную прогулку? — не преминул уколоть иезуата граф. — Неужели надеялись, что графиня де Ампаро днями напролёт прогуливается по Алькасару, терпеливо поджидая нас с вами?

Сконци вздохнул:

— Вы правы, граф. Алькасар ― не совсем подходящее место для случайной встречи.

В этот момент на улице появился молодой мужчина. Судя по наряду — слуга. Оживившись, Сконци извлёк из кошеля серебряную монету-веллон, ибо всегда придерживался правила: сколько заплатишь — столько и получишь.

— Кабальеро! — окликнул он слугу, нарочно повысив его в статусе.

Мужчина замер на месте.

— Это вы мне, благородный сеньор? — удивленно спросил он.

— Разумеется, любезный!

Слуга подошёл ближе, и Сконци показал ему веллон.

— Если, кабальеро, ты ответишь мне на пару вопросов, эта монетка окажется в твоём кармане.

Глаза слуги алчно загорелись:

— Я готов ответить на ваши вопросы, благородный сеньор, если только они... не нанесут вреда моему хозяину.

Сконци улыбнулся:

— Я понимаю: честь идальго — прежде всего! Но меня твой хозяин не интересует. Скажи лучше, где нам найти дом графини Консуэло де Ампаро?

Слуга почесал за ухом и разом сник, мысленно уже как бы прощаясь с вожделенным веллоном.

— Но в Алькасаре, сеньор, названная вами благородная дама не проживает...

— Ты уверен в этом? — уточнил Сконци.

— Да, сеньор. Я служу здесь, почитайте, с детства, поэтому имена всех знатных семейств знаю наперечет. А имя донны де Ампаро слышу впервые…

Сконци решил не обманывать надежд слуги и всё-таки бросил ему серебряный веллон.

— Да благословит вас Господь, благородный сеньор, — поклонился слуга, ловко поймав монетку на лету.

* * *

На обратном пути из Алькасара Сконци вспоминал, кто из его людей вхож к новому архиепископу. Одного такового он знал, но тот занимал слишком низкий пост: именно от него ещё при жизни де Нойя дон Базилио и получал сведения об ордене «Второе пришествие». К сожалению, в силу служебного положения этот осведомитель не имел доступа к кабинету и, следовательно, к тайнам архиепископа. К тому же де Нойя был чрезмерно осторожен и подозрителен: его круглые сутки охраняла целая гвардия телохранителей.

Как сообщал в свое время все тот же осведомитель, в особой чести у архиепископа был некий Алехандро де Антекера, выходец из города Талавера. Де Нойя безгранично доверял этому идальго, а тот, в свою очередь, платил хозяину искренней преданностью и абсолютной неподкупностью.

Судя по последним сведениям дона Базилио, Алехандро де Антекера некоторое время назад бесследно исчез из Толедо. У Сконци неожиданно зародилось подозрение: «А не имеет ли отношения сей доблестный телохранитель покойного архиепископа к замку Форментера? Что, если он и есть тот самый таинственный альгвазил? Не потому ли и исчез сразу после смерти де Нойя, дабы начать заметать следы присутствия на острове алхимической лаборатории? Ведь рассчитывать на милость нового архиепископа ему, безусловно, не приходилось...»

От не подкреплённых пока ничем подозрений Сконци вновь вернулся к насущному: сколько времени уйдет у него на поиски в ближайшем окружении Ледесмы человека, готового польститься на деньги? Скажем, на сумму в пятьсот золотых дублонов… Или предложить сразу тысячу?.. Несмотря на то, что понтифик всячески благоволил новому архиепископу, в том числе в финансовом отношении, Сконци предпочитал знать о всех тайнах дворца Прощения лично: уж слишком удручала его сложившаяся там сейчас ситуация. В последнее время Ватикан перестал отличаться щедростью, ибо внутри постоянно происходили интриги и распри. Папе и самому теперь часто приходилось прибегать к подкупу и дорогим подаркам с целью приобретения сторонников среди кардиналов.

На обратном пути всадники вновь проследовали через ворота Прощения и миновали дворец архиепископа.

— Дорогой друг, а не посетить ли нам мансебию? — шутливо предложил Шарль.

(Мансебия: публичный дом).

Сконци, погруженный в серьёзные размышления, шутки графа, однако, не оценил, в связи с чем не замедлил вспылить:

— Как можно думать о плотских наслаждениях в такой ответственный момент?!

Шарль пожал плечами:

— А что в нем такого необычного? Вся наша жизнь состоит из подобных моментов: вечно приходится принимать решения, избегать щекотливых ситуаций, преодолевать трудности... Что ж, становиться из-за этого затворником? Я, между прочим, хоть и вдовец, но целибата, обета безбрачия, пока не принимал. Да и орден иезуатов, насколько мне известно, плотских удовольствий не отрицает...

— И что с того? — не успокаивался Сконци. — Вспомнили бы тогда о моем почтенном возрасте! Или вы думаете, что мне по-прежнему сорок? К тому же я, да будет вам известно, никогда не любил продажных женщин! По мне, так лучше уж провести время с крестьянкой, чем с красоткой из мансебии!

— А зачем их любить, продажных красоток? — продолжал подтрунивать Шарль. — Их предназначение ― дарить наслаждение! — И тотчас, притворно вздохнув, добавил: — Нет, а я бы не отказался провести сейчас время с одной из них. Ведь на Ангелику, то бишь, простите, на Исидору, рассчитывать, увы, не приходится — ведьма, как ни крути!

При упоминании об Ангелике иезуат нахмурился, и его реакция не ускользнула от внимания графа.

— Не переживайте, друг мой, из-за той давней истории, ― миролюбиво заметил он. ― Кто ж знал, что все так обернётся? Может, это и впрямь промысел Божий...

Сконци сделал еще одну попытку осадить дерзкого графа:

— Побойтесь Бога, д’Аржиньи! Ведьма и Божий промысел ― понятия несовместимые!

Однако сам тут же невольно задумался: «А кому ведомы помыслы Всевышнего?! Может, он и впрямь предоставил Ангелике возможность искупить ее тяжкий грех?»

Погрузившись каждый в свои мысли, Сконци и д’Аржиньи выехали на уже знакомую площадь Алькана. иезуат огляделся:

— Где-то поблизости должен быть банк лангобардов...

В Испании и других странах Европы банкирами являлись чаще всего выходцы из Лангобардии (территория Италии). В банках лангобардов проводились различные торгово-кредитные операции, включая обналичивание векселей и платёжных расписок. Лангобарды вели столь ловкую и хитрую политику, что порой даже короли являлись их должниками, благодаря чему заимодавцы усиливали своё влияние в том или ином королевстве.

Пользуясь случаем, Сконци решил обналичить платежное поручительство Ватикана, ибо, во-первых, вместе со спутниками изрядно поиздержался в дороге, а во-вторых, деньги требовались для подкупа нужного человека в окружении архиепископа де Ледесмы.

Обнаружив искомый банк на выезде с площади, Сконци спешился и зашел внутрь, а Шарль остался на улице и принялся с интересом разглядывать пеструю толпу торговцев и горожан, с удовольствием отмечая, что многие молодые женщины призывно ему улыбаются. Дабы размять ноги, граф спешился и начал неспешно прогуливаться по площади.

Вдруг из дверей банка вышла роскошно одетая статная женщина в накинутой на лицо серебристой мантилье. Изысканный наряд, украшенный длинным жемчужным ожерельем, свидетельствовал о немалом достатке незнакомки. Неожиданно у Шарля возникло чувство, что где-то он уже видел эту женщину…

Не удостоив графа даже взглядом, дама направилась к карете, отдавая на ходу приказания своим телохранителям. Её голос тоже показался Шарлю знакомым… Граф сосредоточился, и в памяти всплыла, наконец, расплывчатая картина: он обнимает и ласкает обнажённую женщину, ее чёрные как смоль волосы разметались по шелковой подушке…

— Бог мой… Это же она, графиня де Ампаро! — прошептал Шарль и невольно вздрогнул. — Или это снова наваждение? Что же делать? Куда провалился Сконци?..

Шарль подошёл ближе и, укрывшись за своей лошадью, продолжил наблюдение за женщиной.

Когда форейтор услужливо открыл перед той дверцу кареты, из банка, наконец, вышел Сконци, отяжелённый мешочком золотых дукатов. Однако к Шарлю он приблизился лишь в тот момент, когда карета испанской донны уже тронулась с места.

— Как вы долго, Валери! Я только что встретил ту самую графиню, которую мы с вами ищем!

Изумленный Сконци возбужденно воскликнул:

— Господь услышал мои молитвы! За ней, Шарль! Не будем мешкать!

Спешно оседлав лошадей, друзья устремились в погоню.

Вожделенная карета, запряжённая четвёркой отменных арагонских жеребцов, миновала тем временем церковь Санта-Мария-ла-Бланка, преодолела мост Алькантара и, оставив узкие улочки Толедо позади, направилась к одноимённым воротам с явным намерением покинуть город.

Шарль отдавал себе отчёт, что их с иезуатом предприятие — чистой воды авантюра. Во-первых, конные стражники вряд ли позволят приблизиться к карете сопровождаемой ими дамы, а во-вторых, если даже ему удастся встретиться с женщиной лицом к лицу, она наверняка заявит, что видит его впервые.

Карета донны де Ампаро выехала за пределы Толедо, и арагонские жеребцы помчались, подобно ветру, в сторону замка Аранхуэс. Шарль тоже пришпорил лошадь, оторвавшись тем самым от менее резвого скакуна спутника, и вскоре поравнялся с преследуемой каретой. Телохранители, не сговариваясь, отреагировали на появление дерзкого всадника обнажением мечей. Двое из них развернулись и двинулись ему навстречу.

Шарль, никогда не слывший трусом, тоже обнажил свой верный «Каролинг» и приготовился к схватке.

Штора на дверце кареты сдвинулась в сторону: компаньонка донны решила выяснить причину остановки.

— Госпожа, — обратилась она минутой позже к хозяйке, — ваши телохранители настроены весьма воинственно: нас настиг незнакомый всадник, по виду явно француз... Матерь Божья! — воскликнула вдруг девушка: — Так это же, кажется, тот самый граф…

Консуэло недовольно откликнулась:

— О чем ты говоришь? Какой ещё граф?

— Из замка Аржиньи! Я узнала его!

— Не может быть… ― прошептала графиня.

Шарль д’Аржиньи между тем уже ловко отбивал Каролингом удары мечей телохранителей.

— Госпожа! Госпожа! — взмолилась наблюдающая за схваткой компаньонка. — Они убьют его! Прошу вас, вмешайтесь!

Графиня, охваченная противоречивыми чувствами, побледнела, но быстро совладала с собой и промолвила:

— Сильвия, останови телохранителей…

Компаньонка немедля исполнила её приказание, и графиня, выглянув из окна, жестом пригласила Шарля в карету. Граф, не ожидавший подобного поворота событий, не заставил просить себя дважды.

Он разместился напротив донны, и та медленно откинула мантилью с лица. Шарль убедился, что не ошибся: перед ним сидела графиня Консуэло де Ампаро!

— Что вам угодно, идальго? — поинтересовалась она. — Ради чего вы совершили столь дерзкий поступок? Мои телохранители могли убить вас...

— Благодарю вас, сударыня, что не позволили им этого сделать.

Донна снисходительно кивнула.

— Однако вы не ответили на мой вопрос, сударь... Так что же заставило вас преследовать меня?

Шарль усмехнулся:

— Желание узнать правду, и только! Ответьте, графиня, это вы, обманом проникнув в мой замок и опоив дурманом меня и слуг, украли принадлежавшую мне вещь?

Женщина бросила выразительный взгляд на компаньонку:

— Поговорим в моем замке, граф. Я постараюсь вам все объяснить.

— Хорошо, я согласен. Только вынужден предупредить, графиня, что за вашей каретой следует ещё и мой друг Валери Сконци. Его тоже крайне интересует этот вопрос.

...Услышав шум воды, Шарль выглянул из окна. Его взору предстал расположенный на высоком берегу Тахо величественный замок, сохранивший следы былого мусульманского владычества. Единственной возможностью попасть в Аранхуэс служил подъёмный мост, ибо воды Тахо, огибая замок, низвергались в этом месте с высокого скалистого берега, образуя мощный и непреодолимый водопад. Зачарованный открывшейся красотой, граф замер, совершенно забыв о женщине, причинившей ему в последнее время столько душевных волнений…