Капли воспоминаний

С негромким шумом волны бьются о каменистый берег. Их мерное шуршание кажется особенно успокаивающим в сумраке вечера. Я наклоняюсь и подбираю камень. Весь пляж усеян ими. Большинство - мелкая однотипная галька, но есть и крупные камни. Иногда здесь можно найти ракушки или обломки кораллов, но гораздо чаще встречаются осколки от бутылок или бычки сигарет.

Так и с людьми. Большинство простая серая масса без каких-либо особенностей, но можно найти и тех, кто выделяется. А вот чем они могут выделиться из безликого общества и определяет их будущий путь. Мне всегда нравились ракушки, но в жизни я встречаю только осколки пивных бутылок да бычки сигарет, а сама давно превратилась в маленький камешек гальки. Настолько мелкий и жалкий, что давно опустилась на самое дно даже среди других.

Опускаю найденный камень в карман своей старой потрёпанной куртки, которую до меня три года носила мама. Прохладный воздух с моря проникает под одежду, и я зябко ёжусь. Здесь холодно, но домой возвращаться я не хочу. Всё равно никто не заметит моего отсутствия. Теперь уже нет.

Раньше мама судорожно ждала моего возвращения из школы. Постоянно звонила, выглядывала в окно или приходила к дверям школы. Меня это очень раздражало. Одноклассники и так смеялись надо мной, а она давала им ещё один лишний повод для шуточек. Теперь бы я всё отдала, чтобы мама позвонила мне, чтобы её фигура мелькнула в окне нашей квартиры на пятом этаже или чтобы она нервно потопталась на пороге школы и её лицо вновь озарилось бы той милой счастливой улыбкой, когда ей удастся разглядеть меня в толпе детей.

Я поднимаю ещё один камень, несколько секунд пристально разглядываю его и опускаю в карман.

Жизнь одним днём разделилась на до и после. Сначала врачи сказали, что с ней случился сердечный приступ, но, как выяснилось позже, она болела уже давно. Мама знала, что болезнь стремительно пожирает отведённое ей время, и потому так трепетно ждала меня домой, так переживала, что не успеет побыть рядом. Она не знала, сможет ли увидеть следующий день.

Это случилось месяц назад. Я вернулась домой со школы и поначалу ничего особенного не заметила. Старые обои нашей двухкомнатной квартирки как обычно клочьями висели на стенах, свет тускло проникал сквозь пожелтевшие от времени шторы, больше похожие на обычные тряпки. Громко орал телевизор. Показывали какую-то непонятную передачу не то юмористического, не то политического направления. Отец постоянно смотрел их, когда был не слишком пьян. В тот день он уже успел выпить. Рядом с вчерашними бутылками водки пристроилась ещё одна наполовину пустая и пара пивных банок. Третью он держал в руке, полусидя развалившись на диване и вперившись мутным взглядом в телевизор. Смысла передачи ему явно было не понять, и несчастная техника надрывалась попусту. Заслышав стук закрывшейся двери, отец повернул голову.

- Припёрлась наконец, - хрипло пробурчал он. Его голос давно осел от постоянного курения и пьянства, - Жрать приготовь, а то твоя мамаша не удосужилась сделать обед. И пошевеливайся! Мне надоело ждать.

Я тихо вздыхаю, проглатывая колкий ответ. Лучше промолчать, а то хуже будет. В лучшем случае, мне прилетит той самой банкой, которую он держит в руке.

Сняв обувь, я первый делом заглянула на кухню, тихо проскользнув мимо комнаты отца. Стараясь привлекать как можно меньше его внимания, посмотрела, что есть в холодильнике. Не густо, но что-нибудь сделать можно. Но странно, что мама ничего не приготовила. Обычно она всегда оставляет пару порций для отца, чтобы он не злился лишний раз.

Выйдя с кухни, я направилась в нашу с мамой комнату. Дверь оказалась закрыта. Замков у нас не было, но хотя бы так звук ревущего телевизора был тише, чем с открытой дверью. Зайдя в комнату, я в ужасе замерла.

Мама лежала на полу. Под носом у неё пролегли две дорожки крови, которой напитался и ковёр под её головой. На скуле алел свежий синяк, а правую руку пересекал глубокий порез. Рядом валялась открытая аптечка. Лекарства разлетелись по полу, несколько маленьких скляночек разбилось.

«Отец снова бил её» - мелькнула быстрая догадка. Такое случалось часто. Я не уверена, что вообще помню, как выглядит мама без синяков, а отец трезвым. Она вечно повторяла: «Он исправится. Ему нужно время и наша поддержка. Верь в него». Вот только если что-то и менялось, то совсем не в ту сторону. Пил он год от года только больше и бить её не прекращал. Иногда и мне доставалось, но чаще всего мама прятала меня.

Я бросилась к ней. Опустившись рядом на колени, заглянула ей в лицо. Я никогда не смогу забыть того мирного спокойствия, что застыло на нём тогда. Даже когда она спала ею не овладевала такая безмятежность.

- Мама, - позвала я её, но она не шелохнулась. С тихим скулением из-под кровати вылез Рудольф, наш пёс, и, дрожа всем телом, прижался к моей ноге, - Мама!

Я взяла её за руку и содрогнулась. От бледности маминой кожи по спине пробежали мурашки. Судорожно ощупывая её запястья, я попыталась найти пульс, но ничего не чувствовала. Только холодная мягкость кожи.

Остальное я помнила довольно смутно. Всё смешалось в единый поток событий, которые погрязли в омуте отчаяния и слёз. Крики отца, вой сирены и бригада врачей. Я не помнила, как оказалась в больнице. Помню только слова врача, сказанные полушёпотом в тёмном коридоре: «Мне очень жаль». Тот врач проявил ко мне больше сочувствия одной фразой, чем отец, который даже не пришёл на мамины похороны.

Ещё один камешек отправился ко мне в карман.

С того дня жизнь превратилась в одни нескончаемый кошмар. Но если обычный страшный сон кончался с пробуждением, оставляя в душе неприятный осадок, то мой лишь начинался. Едва открыв глаза, я окуналась в мир затхлого воздуха нашей квартирки, где царил хаос и вонь перегара. Отец со своими дружками-собутыльниками сутки напролёт пили своё пойло, играли в карты или домино и спали. Чаще всего прямо на полу.

Ко мне так же перешли обязанности кухарки. Приходилось готовить им всем, а иначе отец бил меня. Я убиралась за ним и его приятелями, собирала пустые бутылки и приносила новые, которые мне выдавала знакомая отца в магазине. Ко всему прочему, мне ещё и еда доставалась далеко не всегда, только если удавалось стащить что-то во время готовки.

Нахожу ещё один камушек, отряхиваю приставший влажный песок и тоже кладу в карман.

Самое худшее началось, когда появилась она. Эту женщину отец приволок в нашу квартиру спустя всего неделю со смерти мамы, и она сразу стала вести себя так, словно является хозяйкой.

Теперь к постоянным крикам отца добавились и её бесконечные понукания. Она кидала в меня бутылки, пинала Рудольфа и уносила куда-то наши вещи. Сначала исчезли все мамины украшения. Да, их было немного. Всего то пара серёжек, кольцо и подвеска, доставшаяся по наследству от бабушки. Потом пропало радио, по которому мы с мамой любили слушать по вечерам музыку. То были крохотные мгновения покоя и проблески мирной радости, пока отец отсыпался у себя на диване.

В скором времени стала исчезать и моя одежда. Теперь у меня была лишь одна кофта и джинсы. В школу я перестала ходить, а мои учебники и тетради пропали вместе с рюкзаком. Хотя похоже, там никто и не заметил моего отсутствия. Даже учителя ни разу не справились обо мне, что уж говорить об одноклассниках. Можно было бы расстроится, что не пришёл никто из друзей, да вот только у меня их и не было. В школе я для всех была «убогой» и никто не желал даже находиться рядом со мной. Как будто бедность была заразна.

Я замечаю камень, большой и почти идеально круглый, а рядом с ним лежит и второй, немого меньше, зато формой напоминает куб. Кладу оба в карман.

Последней каплей стал Рудольф. Мне было всего пять, когда я увидела около магазина старичка с большой картонной коробкой, стоящей у его ног. На ней была надпись: «В добрые руки». Мне стало любопытно, что же такого он отдаёт в добрые руки. Я подошла ближе и робко взглянула на него. Чужие люди всегда пугали меня, но это старичок казался очень добродушным и милым. Таким уютно милым, какими могут быть только очень пожилые люди. Лицо, покрытое сеточкой морщинок, лучиками разбегавшейся из уголков глаз, невысокий и седой, одетый в старые, но ухоженные вещи. Даже сейчас, спустя много лет я без труда могу вспомнить его ободряющую улыбку и тихий голос.

- Не бойся. Он ещё маленький, не укусит.

Я не поняла, кто должен меня укусить, но подошла ближе. Тут коробка шевельнулась и на свет показалась голова взъерошенного рыжего щенка. Он весело завилял хвостом, порываясь вылезти.

- Ты ему нравишься, - кивнул старичок и достал щенка из коробки, - Но малышу нужен дом. Что скажешь?

Конечно же я с восторгом взяла щеночка и побежала домой. Маме он сразу понравился, а вот отец устроил знатный скандал, даже несколько раз выкидывал его из квартиры, но в конце концов согласился оставить. Рудольф был обычной дворнягой, ростом едва достававшим до колена. Не очень маленьким, но крупой собакой его не назовёшь. Даже меньше среднего. Но он был самым классным, самым верным псом на свете. Моим лучшим другом. И единственным.

Я поднимаю широкий и плоский камень и кручу в руках. Необычная форма, напоминает сердце. Опускаю в карман к остальным.

Они все собрались на кухне и пили. Отец с ней был в своей комнате, а его дружки, пропахшие спиртом до самых костей, распивали какую-то красно-оранжевую бурду. Мне жутко хотелось пить, но я терпела, в надежде, что без хозяина квартиры гости уйдут. Но не тут-то было. Минуты плавно перетекали в часы, жажда становилась всё невыносимее. Рудольф, который проводил все дни в моей комнате, жалостливо скулил у двери. Он тоже хотел выйти, но боялся чужих людей. Особенно этих. Но чувство голода было острее страха, а полная корма мисочка стояла на кухне. Наконец я не выдержала и вышла. Для этого пришлось отодвинуть тумбочку, которой я подпирала теперь дверь. Замка то ведь не было.

Стараясь шагать как можно увереннее и не выдавать волнение, я вошла на кухню. Рудольф потрусил рядом, цокая коготками по полу. В нос мне ударил букет самых разных запахов, от которого скудный ужин едва не покинул желудок. С отвращением осознавая, что это гадкое место - мой дом, я открыла шкафчик и стала искать чистый стакан. Рудольф с удовольствием хрустел кормом в своём уголке.

Я не сразу заметила, что на кухне стало несколько тише и что громкие выкрики и разговоры отцовских приятелей сменились тихими переговорами. А когда заметила, было поздно. Один из его дружков схватил меня за руку и рывком подтянул к себе. Приблизив своё раскрасневшееся от выпивки, больше похожее на рыло свиньи, лицо к моему он со смешком сказал мне:

- Слышь, девка, развлеки-ка нас, а то скучно что-то стало.

- Отстань, - я попыталась вытащить руку из его толстых пальцев, от одного прикосновения которых было мерзко, но он только сжал сильнее.

- Тебя не учили, что со старшими нельзя спорить? Я сказал, нам скучно, - он ухватил меня за кофту и потянул. Отцовские приятели загоготали. Мне даже кажется, я до сих пор слышу их искажённый от алкоголя смех.

Я попыталась вырваться из его рук, но он одним ударом опрокинул меня на пол и сжал другой рукой горло, не давая закричать. Помню, как по щекам потекли слёзы. Помню, как мои ноги схватили ещё чьи-то руки и больно прижали к полу. Помню эти злобные глаза, жадно смотрящие на меня.

С диким рычанием Рудольф вцепился в руку, что душила меня. Я судорожно вздохнула и воздух обжёг лёгкие.

- Ах ты мерзкая шавка! – завопил укушенный приятель отца, - Гадкая тварь, ты за это заплатишь! - Он схватил Рудольфа за шкирку, подошёл к окну, открыл его и выкинул пса наружу. Его дружки одобрительно захохотали.

Я закричала и что было сил рванулась из хватки отвлёкшихся мужчин. Один из них от неожиданности выпустил мою ногу. Извернувшись, я лягнула второго и наконец освободилась. Подскочив на ноги, бросилась к входной двери. Только бы уйти отсюда. Только бы уйти.

- Держите её, идиоты!

Они вскочи следом за мной. Я слышала за спиной шлёпанье их ног и злобное пыхтение. Схватившись за ручку двери, дёрнула и, о чудо, она распахнулась. Перепрыгивая через несколько ступеней сразу, я сбежала вниз и выскочила из подъезда. Холодный воздух улицы обдал лицо и слёзы на щеках словно стали ледяными корочками.

Поднимаю большой камень. Странной продолговатой формы, шершавый. Я кручу его в руках, силясь рассмотреть в угасающем свете сумерек породу, но так и не узнаю. Он отличается от других камней, гладких и отёсанных волнами, но это в принципе и не важно. Кладу в карман к остальным камням.

Шум волн меняется. В темноте трудно разглядеть пирс, но по ударам волн я понимаю, что он рядом. Вскоре старые доски скрипнули под тяжестью моих ног. Каждый шаг раздавался мягким отзвуком в девственной тиши природы и растворялся в шорохе волн. Я сажусь на край пирса, свешиваю ноги и чувствую, как вода лижет подошвы моих ботинок. Предо мной бесконечная мгла водной глади. Она лениво покачивается в такт своему ритму жизни, такому простому и сложному одновременно. Я смотрю вдаль до тех пор, пока не замечаю бледные точки света на волнах. Первые звёзды уже показались на небе

Я достаю из маленького внутреннего кармана куртки ошейник Рудольфа. Весь в потёртостях, он выглядел таким родным. Мне даже казалось, что кончики озябших пальцев чувствуют тепло, словно бы его только сняли. На маленьком медальоне выгравировано имя и адрес с обратной стороны. Теперь мой пёсик закопан под старым дубом в парке. Но в его остекленевших глазах навсегда застыла та чистая преданность, с которой он смотрел на меня в свой последний миг. Глубоко вздохнув, я на секунду прижимаю ошейник к груди и кидаю в воду. Медальон блеснул в последний раз и скрылся на дне.

Вокруг нет ни души. Только я, шелест волн и далёкий шёпот ветра. Я сижу на краю пирса и всё жду. Чего же я жду? Наверное, пока кто-нибудь окликнет меня. Жду какого-то знака судьбы, даже самого незначительного. Но здесь нет никого. Только шум волн, стихающий под водной гладью, и тяжёлые камни моих воспоминаний...