Капокорень

Лесная тропка вела Демьяна к Хлыновке. Речка эта нравом была вертлява: летом — по колено, а сейчас, в стылом ноябре, чуть подернулась, но крепко стать не спешила. Кузнец-Ноябрь в этом году выдался скупердяй, наковальню мороза жалел, вот и не сковал как следует речку зеркальным щитом. Демьян глянул на тонкий ледок, подернувший мутную воду, и решил: ему, добытчику, надобно ноги в сухости держать. До мостка, значит, крюк дам. Невелик барин.

Кто-то хаживал здесь ужо. Не зверь — человек. Зверь бы напрямик пошел, ему мостки не писаны.

Вон она, роща.

Та сторона, где ветер гуляет, полна стройных красавиц-берёзок, что встали, на самом продувном месте, и молчат. Здесь Северный Хозяин правит свой вечный бал, пробуя стволы на излом, а корни — на хватку. Птичья речь смолкла, улетела с последним теплом на юг, кругом тишина. Лишь снежная пороша хрустела под валенком, оставляя охотнику весточки. Вот русачьего следа петля в сторону, прыжок через куст. А вот хитрый стежок лисьего хода, ровный, будто по нитке.

«Хоть бы Серого воеводу не встретить», — подумал Демьян без особого страха. Осенью волк сыт, ленив и занят своими серыми делами. Он хозяин, а не разбойник. Небось, даст добыть...

Земля стылая, твердая, она нехотя поддавалась лопате. А когда Демьян добрался до корня, топор запел. Ох, и звонкая песня у мерзлого дерева! «Тюк-тюк!» — ударила сталь, и в ответ, как передразнивая, отозвался лесной лекарь-дятел: «Стук-стук-стук!» Так и работали вдвоем, переговариваясь через всю рощу. Дятел свою добычу искал, Демьян — свою.

И нашёл, вот она капа.

Нарост на корне был похож на деревянное сердце, в котором природа зашифровала свои самые потаенные узоры. Удача. Великая удача, когда лес сам тебе отдает свою душу. Разгребая снег и мерзлую землю, Демьян говорил с рощей, просил, и она ответила. До темноты подарила ему еще три таких же узловатых, молчаливых сердца. Хватит. Пора нести добычу домой, пока сумерки не разлили по лесу свои чернила.

Путь назад всегда короче. Мысли — длиннее.

Дед мастер, коих поискать. Да поди ж на всей Вятке таких нет, да что на Вятке. Потому-то шкатулки да часы его не просто товар. Они послы вятского леса, что едут в чопорную Европу, где люди давно разучились понимать язык деревьев. Там дивятся рисунку, цокают языком, торгуются, не зная, что держат в руках частицу души, подаренную молчаливыми березами.

— Деда, а деда, а меня поучишь?

— Мал ишо, только капу портить.

Время за делом бежит ходко. Вот и наш ученик подрос.

***

Летом на Вятке гудела Никитская ярмарка, переливаясь звоном церковных колоколов, криками зазывал и запахом печёных калачей и пирогов; плотный и вкусный воздух окутывал ротозеев, отчего у них так и текли слюнки.

По этому живому морю, рассекая толпу, шел Петр Павлович Клабуков, купец-миллионщик, хищным взглядом высматривая выгоду. Он словно взвешивал на невидимых весах чужой барыш и свой интерес, отмечая, какой товар сам в руки просится, а какой сиротливо ждет своего часа.

Взгляд его, привыкший с ходу оценивать товар, споткнулся о скромный прилавок, где покоились шкатулки. Неброские, без позолоты и финифти, они светились медовым светом. Рисунок на каждой был свой, неповторимый, словно морозные узоры на зимнем окне — только застывшие не во льду, а в дереве.

За прилавком стоял паренек, в котором едва ли было больше четырнадцати зим, — деловитый, с упрямым взглядом.

— Почем сокровище? — пробасил он.

— Десять рублев, господин купец, — ответил мальчишка, оглядев богатую одежду гостя.

Клабуков хмыкнул, погладив бороду.

— Ишь, желторотый, а цену гнешь. Думаешь, заломишь втридорога — и вмиг в богатеи выйдешь? Нет, парень. Торг — дело тонкое. Тут нюх надобен, чтобы знать, когда товар отдать, а когда придержать.

Мальчишка вспыхнул, но не от обиды.

— Вы сперва спросили бы, какой-труд-то в этом узоре упрятан! Это ведь капа, корень березовый. Ево по осени, когда земля стынет, вымолить у лешего, да вырвать из земли-матушки надобно. Снять с него кору. После в кипятке томить, а затем сушить долго да терпеливо. И лишь потом он к мастеру на верстак попадает, штобы тот не свою волю навязал, а лишь явил людям тот рисунок, што сама природа в нем сохранила. А вы говорите — дорого!

Купец смотрел на него уже иначе, с прищуром знатока.

— Чьих же кровей будешь, философ?

— Николая Бронникова внук я, Демьян.

Клабуков довольно кивнул. Имя это он знал. Оно было клеймом мастера, весомым и в Вятке, и в столичном Петербурге, и даже в далекой Вене, где бронниковские изделия брали призы и награды. Клабуков понял: он не с мальчишкой торговался, а с учеником великого мастера.

— Бронников... Ну, тогда цена понятна. Ваша капа — дорогого стоит. За границей за нее и не такие деньги просят. Что ж дед, совсем от дел отошел?

— Дак нет, трудится. А я то торговому делу учусь. Потому как глаз у меня не такой, как у него-то. Не даровал Господь таланта. Он бает, я столько капокорня извел, пока простую шкатулку сладил, што иному на год хватило бы. Вот и велел сперва торговать научиться, а уж по осени пойду в лес, за капокорнем...

Клабуков взял в руки одну шкатулку. Гладкая, теплая, живая. Простая. Но в этой простоте была та красота, которая не мешала дереву говорить за себя.

— Хороша работа. Душа в ней есть. Ладно, Бронников-младший. Забираю все, что есть. Какую уступку за опт дашь?

Глаза Демьяна засияли.

— Два рубля уступлю! — выпалил он, счастливый, что торг случился и можно бежать с ярмарочного шума.

Расплатившись, купец забрал товар. А Демьян, сжимая в кулаке тяжелые монеты, полетел домой, не чуя под ногами земли, — хвастаться отцу о первой своей большой победе.

***

Дом Бронниковых стоял на Спасской, крепкий, двухэтажный, из лиственницы. На первом этаже была мастерская. Она была пропитана запахом стружки, льняного масла и горячего воска.

Без отцовского дозволения ходу туда Демьяну не было.

Да и сейчас он скользнул на кухню, где его ждал вкусный обед. Не знали Бронниковы нужды: на столе дымилась каша с топленым маслом, ждала своего часа краюха ржаного хлеба и белело в глиняной крынке парное молоко. Слава, добытая на Венской выставке дедом, обернулась для семьи достатком и почетом.

Но едва Демьян вышел за ворота, сытый и довольный, как из вечерних сумерек вынырнула долговязая фигура Васьки, сына батрака, вечно пахнущего прелой соломой. Демьян поморщился.

— Слыхал, ты нонче самому Клабукову товар-то сбагрил, — пробасил Васька, подходя вплотную. В голосе его сквозила зависть. — Деньгой-то делиться не думаешь? Аль от попа-то нашего не слыхивал, што голытьбе-то пособлять надобе?

И тяжелая ладонь опустилась на Демьянов затылок. Не больно, но унизительно.

— За што ты сходу кулачьем машешь? — Демьян потер ушибленное место. — Хочешь заробить — айда со мной осенью за капой. Батя заплотит.

Васька скривился.

— До осени-то ишо дожить надобно. Да и по осени-то у нас свой торг будет, батя рожью торговать станет. А ты не мудруй. На калач-то давай.

Демьян замер. В кармане лежали две монетки, щедро одаренные за работу отцом. Он уже видел, как на две копейки купит себе сахарного петушка на палочке и пройдет мимо дома, где жила Маруська. Пройдет не таясь, гордо, чтобы видела — он не последний человек на этой земле. Он из семьи мастеровой, известной. Сам сегодня с миллионщиком торг вел!

Но взгляд Васьки был тяжелым и голодным. Демьян вздохнул, разжал кулак и протянул две медные монеты.

— На-ко.

И, не дожидаясь ответа, побежал домой. Петушок на палочке растаял, так видение. А Маруська... что ж, Маруська подождет. Сегодня он узнал, что у победы бывает горький привкус, и не всякой сделкой стоит похваляться.

***

Вот мы с вами окунулись в далекий 1894 год, побывали на Вятке, послушали вятский говорок, посмотрели на торговцев, на мастеров капы и на рэкет.

Многое ли изменилось за это время? И исчезли ли эти профессии в наши дни?

В тексте используется вятский диалект.