Каракорум

Глава 1. Что не так с Марко Поло?

Книга Марко Поло, продиктованная в 1298–1299 годах генуэзскому узнику Рустикелло, на протяжении семи столетий служила основным источником представлений европейцев о Восточной Азии. Однако по мере накопления исторических и археологических знаний становились все более очевидными систематические расхождения между текстом венецианца и реалиями китайской цивилизации эпохи Юань. Наиболее полную критику источниковой ценности записок Поло предприняла Франсис Вуд, в 1995 году выпустившая монографию «Был ли Марко Поло в Китае?» (Wood, 1995). Возглавляя отдел Китая Британской библиотеки, Вуд имела уникальную возможность сопоставить текст с подлинными свидетельствами средневековой китайской культуры.

Вуд обратила внимание на фундаментальные лакуны в описаниях Поло. Венецианец ни разу не упоминает иероглифическую письменность, хотя провел при дворе Хубилая, согласно его утверждениям, семнадцать лет. Отсутствуют упоминания о чае, составлявшем основу китайского быта, о производстве фарфора, о практике бинтования женских ног, о Великой Китайской стене. Нет в книге и описаний книгопечатания, использования бумажных денег, хотя последние в тексте фигурируют, но без понимания их подлинной природы: Поло описывает бумажные знаки как некие магические предметы, производимые алхимическим путем (Wood, 1995, с. 45–47). Сторонники аутентичности путешествия указывали на упоминание соляных копей, рисового вина и панд, однако эти детали могли быть почерпнуты из арабских и персидских источников, циркулировавших в торговых кругах.

Ни в китайских, ни в монгольских летописях не обнаружено никаких следов пребывания Поло при дворе, хотя имена других европейцев, например, Джованни де Мариньолли, в официальных документах зафиксированы. Попытки отождествить Поло с неким «Боладом» из персидских источников были признаны неубедительными (Jackson, 1998).

В 2011 году группа итальянских археологов под руководством Даниэле Петреллы из Университета Неаполя представила дополнительные аргументы, основанные на полевых исследованиях в Японии. Ученые изучали остатки флота, участвовавшего в попытках монгольского вторжения 1274 и 1281 годов, и обнаружили несоответствия с описаниями Поло (Petrella, 2011). Венецианец упоминает корабли с пятью мачтами, тогда как археологически засвидетельствованы суда только с тремя мачтами. Поло путает хронологию двух военных кампаний, разделенных семилетним интервалом, приписывая первому вторжению обстоятельства, имевшие место лишь во время второго, в частности, уничтожение флота тайфуном. Петрелла также обратил внимание на лексику Поло: при описании корабельной смолы (чунам) автор использует персидское слово, а не китайское или монгольское обозначение. Для наименования китайских и монгольских географических объектов Марко Поло систематически применяет персидские топонимы (Petrella, 2011, с. 112–115).

В историографии существует и противоположная позиция. Игорь де Рахевильц, переводчик «Сокровенного сказания монголов», подверг аргументацию Вуд резкой критике, указав на неполноту ее владения восточными языками и методологические погрешности (de Rachewiltz, 1997). Стивен Хоу в монографии «Китай Марко Поло» (Haw, 2006) доказывает, что многие сведения венецианца точны и не могли быть получены из вторых рук. Питер Джексон, рецензируя работу Хоу, заключил, что спор о реальности путешествия Поло можно считать закрытым (Jackson, 2007). Тем не менее, сумма накопившихся фактологических аномалий, лексических особенностей и археологических нестыковок делает правомерной постановку вопроса: описываемый в «Книге о разнообразии мира» регион по своим культурным и языковым характеристикам соответствует не собственно Китаю эпохи Юань, а пространству, где переплетались персидское влияние, несторианское христианство и итальянская торговля — то есть региону Кавказа, Крыма и Причерноморья.

Глава 2. Куда на самом деле ехал Рубрук?

Записки фламандского францисканца Гильома де Рубрука о миссии к монгольскому двору, предпринятой в 1253–1255 годах по поручению французского короля Людовика IX, содержат уникальные географические и этнографические сведения и считаются одним из наиболее достоверных источников по истории Монгольской империи. Точная датировка и детальная фиксация маршрута позволяют реконструировать путь путешественника с высокой степенью надежности. Однако логистика этого маршрута ставит перед исследователями неразрешимый вопрос при допущении, что столица Монгольской империи находилась в центральноазиатском Каракоруме.

Согласно детальному анализу маршрута, опубликованному в девятом издании «Британской энциклопедии», Рубрук отправился в путь из Константинополя 7 мая 1253 года. Высадившись в крымском порту Солдайя (Судак) 21 мая, путешественник проследовал через степи к ставкам монгольских военачальников Сартака на Дону и Батыя на Волге. 16 сентября 1253 года начался основной восточный этап пути, а 27 декабря того же года Рубрук достиг ставки великого хана Мунке (Encyclopædia Britannica, 2020).

Критически важным для настоящего исследования является обратный маршрут, предпринятый летом 1254 года. Покинув ханскую ставку около 10 июля, Рубрук повторно достиг лагеря Батыя на Волге 16 сентября, а 1 ноября находился уже у Дербентских ворот (Железные ворота). Далее его путь пролегал через Шемаху, долину Аракса, Нахичевань (где путешественник провел Рождество), Эрзинджан, Сивас и Конию к средиземноморскому порту Айас в Киликийской Армении. Оттуда через Кипр он 29 июня 1255 года прибыл в Антиохию (Encyclopædia Britannica, 2020).

Общее расстояние, пройденное Рубруком от Крыма до ханской ставки, оценивается не менее чем в 5000 миль (около 8000 километров), а обратный путь через Кавказ и Малую Азию был длиннее еще на 500–700 миль (Encyclopædia Britannica, 2020). При традиционной локализации Каракорума в центральной Монголии маршрут через Дербент представляет собой колоссальный южный крюк, уводящий от кратчайшего пути домой. Если же допустить, что ханская ставка находилась на Северном Кавказе, близ современного Кисловодска, логистика обретает безупречную стройность: путь от Волги к Дербенту и далее вдоль Каспийского моря является естественной магистралью, соединяющей причерноморские и прикаспийские регионы.

Описания самой ханской резиденции, оставленные Рубруком, также противоречат представлению о кочевой ставке. Францисканец застал там не переносной лагерь из юрт, а стационарный каменный город с кварталами, двенадцатью храмами различных конфессий, двумя мечетями и христианской церковью (Rubruk, 1255/1900, гл. 29). Наиболее примечательным объектом был огромный серебряный фонтан в форме дерева, изготовленный парижским мастером Гийомом Буше. Буше, захваченный во время монгольского вторжения в Венгрию в 1241–1242 годах, работал при дворе Мунке, создавая ювелирные изделия, алтари для несториан и упомянутую механическую конструкцию, из которой по трубам подавались четыре вида напитков (Rubruk, 1255/1900, гл. 30).

Присутствие парижского ювелира в центральном торгово-ремесленном центре Евразии безусловно свидетельствует о развитых связях между Западной Европой и монгольским миром. Однако парижский мастер едва ли был бы доставлен в глубинные районы Монголии — его пребывание логичнее объясняется локализацией центра металлургического производства и художественного ремесла в регионе, исторически связанном с античными и византийскими традициями, то есть в Причерноморье или на Кавказе. Рубрук, таким образом, описал не отдаленную периферию ойкумены, а крупный урбанистический центр, вполне сопоставимый с городами Восточной Европы и Ближнего Востока.

Глава 3. Персидский след в монгольской столице

Третьим источником, фиксирующим парадоксальные, с точки зрения традиционной географии, черты имперского центра, служат свидетельства языковой и культурной среды. Как Марко Поло, так и другие западные путешественники единодушно указывают на доминирование персидского языка при дворе великого хана.

Исследователи давно обратили внимание на то, что в лексиконе Марко Поло китайские названия городов и рек подменены монгольскими, турецкими и, в особенности, персидскими эквивалентами. Так, китайский город именуется тюркским Ак-балык («Белый город»), река — персидским Пулисангин («Каменный мост»), Хуанхэ — монгольским Караморан («Черная река»), область Зардандан — персидским «Золотые зубы» (Moule & Pelliot, 1938, с. 89–92). Марко Поло использует персидские и арабские термины для обозначения охотничьих реалий, военных понятий и календарных названий (таквим), а китайского императора именует древнеперсидским титулом «фагфур» («сын неба») (Moule & Pelliot, 1938, с. 95). Сам Поло, по свидетельству его книги, владел четырьмя языками, но китайского среди них не было; он пользовался официальными языками монгольской администрации — персидским, уйгурским и монгольским (Polo, 1298/1958, с. 34).

Данное наблюдение полностью согласуется с выводами Петреллы о персидском происхождении ключевых терминов в описаниях Поло (Petrella, 2011). Очевидно, что информационная среда, в которой формировались сведения венецианца, была персидско-тюркской, а не китайской. В столице, претендующей на роль центра империи, простиравшейся до Тихого океана, lingua franca служил язык купцов и администраторов из исламского мира.

Важнейшим эпизодом, позволяющим проверить транспортную логистику XIII века, является описанное Марко Поло сватовство монгольского хана Аргуна, который в 1291 году направил посольство с просьбой прислать ему в жены невесту из рода Борджигин. Согласно «Книге о разнообразии мира», хан поручил доставить принцессу Кокачин морем, наняв для этой цели венецианских купцов — братьев Поло и самого Марко (Polo, 1298/1958, с. 45–47). Посольство благополучно достигло Персии, где принцесса была передана наследнику престола Газану.

При традиционной локализации Каракорума в Монголии этот эпизод выглядит исторически невозможным. Доставка знатной невесты морским путем из Восточной Азии в Персию в конце XIII века — предприятие, не имеющее аналогов и сопряженное с колоссальными техническими и логистическими трудностями. Крупные морские путешествия европейцев в Индийском океане начнутся лишь двумя столетиями позже. Если же допустить, что ханская ставка находилась на Кавказе, близ Черного или Каспийского морей, операция становится рутинной для генуэзских и венецианских купцов, активно осваивавших акваторию Черного моря и имевших фактории в Крыму и Приазовье. Именно этим маршрутом могли доставляться персидские принцессы, и именно здесь путешественники, подобные Марко Поло, могли, не углубляясь в Азию, встретиться с персидскими купцами и набрать материал для своей книги.

В персидских источниках сохранились упоминания о высоком статусе несторианских христиан при монгольском дворе. Рашид ад-Дин в «Сборнике летописей» (начало XIV века) сообщает о влиятельных несторианских сановниках и врачах, служивших у Хулагуидов и, по-видимому, ранее у великих ханов (Рашид ад-Дин, 1307/1952, с. 156). Несторианские монахи, происходившие из Сирии, Персии и Центральной Азии, играли важную роль в дипломатических контактах между монголами и западными державами. Если Каракорум находился в зоне активного взаимодействия с Персией, присутствие там персидских министров и несториан получает естественное объяснение. Если же столица располагалась в Монголии, столь значительное персидское влияние требует дополнительного обоснования, которое до сих пор не найдено.

Таким образом, в трех независимых источниках — аномалиях текста Марко Поло, документальном маршруте Рубрука и свидетельствах о языковой и культурной среде — прослеживается единая закономерность. Описания имперского центра XIII века соответствуют не реалиям Центральной Азии, а географическим, культурным и логистическим характеристикам региона, простирающегося от Северного Кавказа до Крыма и Персии.