Карандаш

Ключ заржавел. Илья повернул его в замке дважды, прежде чем услышать щелчок. Дверь подалась с неохотой, будто не хотела выпускать наружу то, что копилось внутри месяцами. Запах ударил сразу — сырость, пыль и что-то ещё. Что-то старое и печальное, как дыхание покойника.

Квартира встретила его тишиной.

Илья остановился на пороге, сжимая в руке связку ключей. Пальцы дрожали — не от холода, а от того странного чувства, которое охватывает, когда входишь в дом, где больше никто не живёт. Здесь всё осталось, как было при маме: старые тапочки у двери, зонт в углу, пожелтевшая записка на холодильнике — «Молоко кончается». Только теперь это были не вещи живого человека, а музейные экспонаты.

Он закрыл за собой дверь. Звук получился слишком громким в этой мёртвой тишине.

Коридор тянулся вглубь квартиры, освещённый тусклым светом из единственного окна в кухне. Обои отслаивались у плинтусов, образуя тёмные пятна сырости. На полу валялись письма, которые почтальон продолжал совать в щель, не зная, что адресат умер три месяца назад. Илья нагнулся, собрал конверты. Счета за коммуналку, реклама мебельных магазинов, уведомление из поликлиники о диспансеризации. Жизнь продолжала слать свои требования даже мёртвым.

Кухня пахла старым жиром и чем-то кислым. Холодильник гудел, работая вхолостую — мама всегда боялась его отключать, даже уезжая на дачу.

— Сломается ведь, — говорила она.

Теперь он гудел уже месяцы, охлаждая пустоту. Илья открыл его — полки покрылись плесенью, в углу высохла лужица от растаявшего мяса. Он быстро захлопнул дверцу и вытер руки о джинсы.

Комната была хуже. Здесь мама провела последние годы, почти не выходя — сначала из-за болезни, потом просто потому, что сил не было. Кровать стояла посреди комнаты, покрытая старым пледом в цветочек. Рядом — тумбочка с лекарствами, стакан с засохшим осадком на дне, очки в футляре. На подоконнике завяли фикусы — когда-то мама их обожала, говорила, что они очищают воздух. Теперь листья лежали на полу коричневой кучкой.

Илья присел на край кровати. Пружины скрипнули — тот же звук, что слышался в детстве, когда он прибегал к маме после кошмара. Тогда это место казалось самым безопасным в мире. Теперь оно пропахло болезнью и одиночеством.

Он встал и пошёл к шкафу. Дверцы открывались туго — дерево разбухло от влаги. Внутри висела мамина одежда: старые кофты, линялые платья, пальто, которое она носила ещё в молодости. Всё это нужно было разобрать, выбросить или отдать. Но пока он не мог заставить себя прикоснуться к этим вещам. Они ещё хранили её запах — дешёвые духи и тот особый аромат пожилой женщины, который невозможно описать, но можно узнать среди тысячи других.

На полу шкафа стояли коробки. Илья вытащил одну — картон размяк, углы помялись. На крышке мамин почерк: «Илюша — школа». Сердце болезненно сжалось. Она хранила всё — каждую тетрадку, каждую грамоту, каждый детский рисунок. Даже то, что он сам давно забыл.

Он отнёс коробку в кухню, где было светлее, и высыпал содержимое на стол. Дневники за разные классы, похвальные листы, фотографии с выпускного в детском саду. И рисунки — десятки рисунков на пожелтевших листах. Кораблики, машинки, домики с трубами, из которых поднимается дым. Типичные детские каракули, которые каждая мать считает шедеврами.

Илья перебирал листы, улыбаясь. Вот он нарисовал себя и маму — две палочки с кружками вместо голов, держащиеся за руки. Вот кота Мурзика, который жил у них, когда Илье было лет семь. Вот папу в военной форме — хотя отец никогда не служил, но в детском представлении все мужчины должны были быть солдатами.

И вот этот рисунок.

Илья замер, держа лист на весу. Силуэт человека, нарисованный чёрным карандашом. Странный, вытянутый, будто растянутый. Вместо лица — два квадрата-окна. Руки висели плетьми, ноги казались слишком длинными. В правом нижнем углу детским почерком выведено: «друг».

Илья не помнил этого рисунка. Не помнил, чтобы рисовал такое. Да и стиль был не похож на остальные — те были яркими, весёлыми, полными жизни. Этот казался… мёртвым. Как будто кто-то взял обычный детский рисунок и высосал из него всё хорошее, оставив только тёмный остов.

Он поднёс лист ближе к лицу. Линии были неровные, прерывистые, будто рука дрожала во время рисования. Или будто карандаш сопротивлялся. В некоторых местах грифель прорвал бумагу, оставив дырки. Особенно глаза-окна — они были продавлены так глубоко, что казались настоящими прорехами в реальность.

— Друг.

Какой друг? У Ильи в детстве друзей почти не было — он был тихим, замкнутым ребёнком, предпочитал книги и рисование дворовым играм. Мама постоянно волновалась, что он слишком много времени проводит дома.

— Иди, погуляй с ребятами, — говорила она.

Но ребята его не принимали, а он не умел к ним подойти.

Может, это был воображаемый друг? Говорят, у одиноких детей такое бывает. Придумают себе спутника и играют с ним, разговаривают. Мама как-то упоминала, что Илья в детстве иногда разговаривал сам с собой, но он списывал это на развитое воображение.

Но глядя на рисунок, он не испытывал тёплых детских воспоминаний. Наоборот — что-то внутри сжималось от тревоги. Будто этот силуэт был связан не с радостью, а со страхом. С чем-то, что лучше было бы забыть.

За окном солнце спряталось за тучи, и кухня погрузилась в сумерки. Илья включил свет — лампочка мигнула и загорелась тускло, освещая стол жёлтым светом. В этом свете рисунок выглядел ещё более зловеще. Тени ложились в глаза-окна, и казалось, что силуэт смотрит прямо на него.

Илья отложил лист в сторону и взялся за следующий рисунок — собачку с высунутым языком. Привычная детская радость. Но взгляд всё равно возвращался к силуэту. Тот лежал чуть в стороне, но почему-то казалось, что он движется. Не прямо — так, краем глаза. Стоило посмотреть прямо, и всё было на месте. Но стоило отвернуться…

— Глупость, — сказал Илья вслух.

Собственный голос в пустой квартире прозвучал странно, гулко. Как будто его кто-то подслушивал.

Он сложил рисунки стопкой, положил обратно в коробку. Силуэт оказался сверху — будто сам туда выбрался. Илья захлопнул крышку, но ощущение, что на него смотрят, не прошло.

Часы на стене показывали половину седьмого. На улице стемнело окончательно, и в окнах напротив зажёгся свет. Обычная жизнь, обычные люди — ужинают, смотрят телевизор, укладывают детей спать. А он сидит в мёртвой квартире и разбирает прошлое по кусочкам.

Нужно было что-то делать. Нельзя было просто сидеть и думать — от этого становилось только хуже. Илья встал, потянулся. Спина затекла от сидения в одной позе. Завтра он привезёт мешки для мусора, коробки для вещей, которые можно отдать. Разберёт всё по полкам — в прямом и переносном смысле. И сможет наконец закрыть эту страницу жизни.

Но пока он не мог заставить себя уйти. Что-то держало его здесь, в этих стенах, пропитанных запахами прошлого. Может быть, он просто боялся остаться один со своими мыслями. Или боялся вернуться в свою пустую квартиру, где не было даже этих призраков памяти.

Он снова открыл коробку. Рисунки лежали там же, где он их оставил. Силуэт смотрел на него чёрными квадратами глаз.

— Друг.

Что за друг? И почему, глядя на этот рисунок, он чувствовал не ностальгию, а что-то похожее на ужас?

Илья взял лист и поднёс к лампе. При ярком свете были видны все детали. Линии, казавшиеся небрежными, на самом деле образовывали чёткий узор. Пропорции фигуры, её поза — всё это было выверено с почти математической точностью. Это не походило на детский рисунок. Это было слишком правильно, слишком осмысленно.

А глаза… В них не было зрачков, не было радужки. Просто чёрные квадраты. Но почему-то казалось, что они живые. Что за ними кто-то есть. Кто-то, кто смотрит из бумаги в реальный мир.

Холодок пробежал по спине. Илья быстро сложил рисунок пополам и сунул в карман куртки. Пусть полежит там — завтра он его выбросит. Или сожжёт. Хотя зачем сжигать обычный детский рисунок? Просто выбросит и забудет.

Он собрал остальные листы, закрыл коробку и поставил её на место. В квартире стало совсем темно — только жёлтое пятно света от кухонной лампы. Илья выключил её и пошёл к выходу, нащупывая в темноте стены.

У двери он обернулся. В глубине коридора что-то блеснуло — может, отражение в зеркале, а может, просто игра теней. Но на секунду ему показалось, что там кто-то стоит. Высокий, тонкий силуэт с квадратными глазами.

Илья быстро открыл дверь и вышел на лестничную клетку. Хлопнул замком, проверил дважды — заперто. В кармане куртки шуршал сложенный рисунок.

Спускаясь по лестнице, он всё время чувствовал, что кто-то смотрит ему вслед. Из-за двери, которую он только что запер. Смотрит чёрными квадратными глазами и ждёт, когда он вернётся.

А он вернётся. Завтра или послезавтра. Потому что мёртвые не отпускают живых, пока не разберёшь все их вещи, не выкинешь все их тайны. И тогда он снова увидит этого — друга, которого не помнил, но который, очевидно, помнил его.

На улице шёл мелкий дождь. Илья поднял воротник и быстро зашагал к остановке. В кармане шуршала бумага — тихо, едва слышно. Как шёпот.