Карантин

Фроня не помнила, когда умер Егор. Может, вчера. Может, три дня назад. Она жила по одному правилу: если муж на печи, значит, не одна. Если не одна - можно терпеть.

Она трогала его лицо - холодное. Своё - горячее. Так и жила между холодом и жаром.

Егор заболел первым. На третий день пришли из сельсовета, заколотили дверь снаружи. Сказали: "Через десять дней откроем". Егор не дожил.

На восьмой день у Фрони самой начался жар. Она влезла на печь, легла рядом.

На десятый день она потеряла счёт времени. Ей снилась вода. Потом колодец исчез, осталась только темнота. А потом она научилась разговаривать с Егором.

Это случилось само собой. Она лежала рядом, смотрела в его лицо и вдруг услышала его голос. Как будто он был здесь и говорил: "Лежи. Не вставай. Я присмотрю".

Фроня знала, что это бред. Слышала от бабок: тиф ум мутит. Но легче не становилось.

Она вставала, когда Егор велел. Наливала воду, когда он просил. Себе и ему. Ему вода не нужна, но она наливала. И он пил. Она слышала.

Иногда она говорила с ним вслух - своим голосом и его, грубым, с хрипотцой, который она выучилась делать.

- Фроня, - говорила она его голосом. - Сходи, воды принеси.

- Нет воды, - отвечала своим.

- Тогда ложись. Я посторожу.

Она ложилась. И в темноте ей казалось, что кто-то гладит её по голове.

На одиннадцатый день в дверь постучали.

Фроня не сразу поняла, что это стук. Она привыкла к тишине. Стук показался громким, чужим.

- Есть кто живой? - спросили снаружи.

Она отодвинула полено, которым подпирала дверь изнутри. Дёрнула, но доски держали крепко.

- Заколочено, - сказала она. - Не открыть.

- Сейчас, - сказал голос.

Послышался скрежет - кто-то отдирал доски. Минута, другая. Потом дверь открылась.

На пороге стоял человек. Молодой, лет двадцати пяти, в шинели и будёновке. Шинель расстёгнута, под ней гимнастёрка, мокрая от пота.

Лицо бледное, глаза впалые, на губах запёкшаяся кровь. Он держался за косяк.

- Я из продотряда, - сказал он. - Направлен в вашу волость. Проверить, как карантин.

Он шагнул через порог, огляделся. Увидел печь, тело.

- Это кто? - спросил он.

- Муж, - сказала Фроня. - Егор.

- Больной?

- Мёртвый.

Он помолчал. Посмотрел на неё.

- А ты?

- А я живая, - сказала Фроня. - Пока.

Он сел на лавку, снял будёновку. Голова гладко выбрита, на коже тёмные пятна.

- Воды бы, - попросил.

Фроня налила. Он выпил, поставил кружку.

- Спасибо, - сказал. - Я дальше не дошёл. Ноги не идут.

- Ты больной, - сказала Фроня.

- Переболел, - ответил он. - В госпитале. Отправили, потому что больше некого.

- Как тебя звать?

- Григорий.

- А меня Фроня.

Она села напротив. В избе было холодно, но ей было жарко. Она знала что это температура, но ей было всё равно.

- Ты одна здесь? - спросил он.

- Нет. С Егором.

Он посмотрел на печь. Потом на неё.

- Он же мёртвый.

- А я с ним всё равно говорю. Он отвечает.

Григорий хотел усмехнуться, но не смог.

- Бред, - сказал он. - Тифозный бред.

- Может, и бред, - согласилась Фроня. - Но он отвечает. Спрашивает, чего мне надо. Я говорю: "Ничего". Он говорит: "Тогда ложись, отдохни".

Я ложусь. А потом он говорит: "Вставай, воды принеси". Я встаю, несу воду. Ему и себе.

- Ему вода не нужна, - сказал Григорий.

- Знаю. Но я всё равно наливаю. И он пьёт. Я слышу.

Она встала, подошла к печи, поправила тулуп на Егоре. Потом вернулась, села.

- А ты, - спросила она. - Ты с кем разговариваешь? Когда один.

Он не ответил. Сидел, смотрел в пол.

- Ни с кем, - сказал наконец. - Я просто сплю.

- Врёшь, - сказала Фроня. - Все с кем-то разговаривают. Когда одни.

Они сидели в темноте, лучина догорела, новую Фроня не зажгла. Григорий кашлял, глухо, с хрипом.

- Лёгкие, - сказал он. - В госпитале говорили - пройдёт. Не проходит.

- Ложись, - сказала Фроня. - На лавку.

- Не могу. Мне надо дальше. В другие деревни.

- Не дойдёшь.

Она принесла с печи тулуп, накинула ему на плечи. Он не возражал.

- Григорий, - сказала она. - А зачем тебя прислали, если ты больной?

- Некого больше, - сказал он. - Все на фронте. А деревни без присмотра. Голод, тиф. Кто-то должен.

Он замолчал. В тишине было слышно, как дышит Фроня, часто, неровно. И как он - с хрипом.

- Фроня, - сказал он вдруг. - А кто это с тобой говорит? Ну, когда ты Егора спрашиваешь.

- Он и говорит.

- А если я скажу, что это не он?

- А кто?

- Тиф. Одиночество. Ты сама с собой говоришь. Двумя голосами.

Фроня подумала.

- Может, и сама, - сказала она. - А Егор всё равно здесь. Я его чувствую. Руку положит на голову, когда я сплю. Тёплую.

- Это ты себе придумала, - сказал Григорий.

- Зачем? Зачем мне придумывать то, чего нет?

- Чтобы не сойти с ума.

Она засмеялась. Тихо, сухо.

- А я уже сошла. Ты посмотри на меня. Я с мёртвым мужем разговариваю. Я здесь одна. Какая разница, кто со мной говорит? Лишь бы кто-то.

Григорий молчал. Потом сказал:

- Ты не одна. Я здесь.

- И что? - спросила Фроня. - Ты тоже больной. Ты тоже, может, умрёшь. И я умру. И кто тогда с кем будет разговаривать?

Она встала, подошла к печи, поправила тулуп. Потом села снова.

- Григорий, ты есть хочешь?

- Нет. Пить хочу.

Она налила воды. Он выпил.

- Фроня, - сказал он. - А что у вас с хлебом?

- Нет хлеба. Всё забрали. Сначала белые, потом красные.

Она замолчала. Потом заговорила снова - голосом не своим. Грубым, с хрипотцой.

- Ты, - сказала она голосом Егора. - Ты, который из города. Зачем пришёл?

Григорий вздрогнул.

- Фроня, перестань, - сказал он. - Ты больна.

- А ты здоров? - спросила она тем же голосом. - Посмотри на себя. Ты кашляешь кровью. У тебя сыпь под гимнастёркой.

Он прижал руку к груди. Глаза расширились.

- Откуда ты знаешь про сыпь? - спросил он тихо.

- Я знаю, — сказала Фроня голосом Егора. - Я здесь лежу и слушаю. Ты думаешь, я мёртвый? Я не мёртвый. Я жду.

Григорий попытался встать - не смог.

- Фроня, прекрати, - сказал он.

Она замолчала. Сидела, смотрела на него. Глаза мутные, горячечные, но в них было что-то осмысленное.

- Григорий, - сказала она своим голосом. - А ты боишься умирать?

Он не ответил.

- Я боюсь. Не смерти - остаться одной. Если голос пропадёт.

- Не пропадёт, - сказал Григорий. - Ты сама с собой будешь говорить.

- А с тобой? Ты будешь со мной говорить? Когда умрёшь?

Он посмотрел на неё. Хотел сказать что-то, но не сказал.

- Не умирай, - попросила его Фроня. - Ладно? Ты здесь один. Я здесь одна. Если ты умрёшь, мне не с кем будет.

- Ты же с Егором говоришь.

- Егор - свой. А ты - чужой. С чужим интереснее.

Она засмеялась, закашлялась.

Они сидели в темноте. Григорий слышал, как Фроня дышит - часто, с присвистом. Как ветер гудит за окном.

Дверь, которую он отодрал, стояла приоткрытой, в щель тянуло холодом, но ни он, ни она не двигались, чтобы закрыть.

- Фроня, - сказал он. - А если мы оба выживем? Что тогда?

- Тогда ты пойдёшь дальше. А я останусь. Хоронить Егора.

- А если не выживем?

- Тогда будем лежать рядом. Ты, я, Егор. Трое. Не скучно.

Она помолчала.

- Григорий, а ты веришь, что там что-то есть? Ну, после.

- Не знаю. Я в бога не верю. Коммунист.

- А я верю. Не в бога - в то, что после не пусто. Что кто-то ждёт. С кем можно поговорить.

Она встала, подошла к печи. Погладила Егора по голове.

- Спи, - сказала тихо. - Я посторожу.

Потом повернулась к Григорию.

- А ты ложись. Отдыхай. Завтра разберёмся.

Она сняла с печи второй тулуп, бросила ему. Сама забралась наверх, легла рядом с мужем.

- Фроня, - сказал Григорий в темноту. - Ты не боишься? С ним лежать?

- А чего бояться? Он свой. Он не обидит.

Григорий закрыл глаза. Слышал, как Фроня шепчет - то себе, то мужу. Слова неразборчивые, но ритм спокойный, убаюкивающий. Потом шепот стих. Стало тихо. Совсем.

Он провалился в забытьё. Без снов, без голосов. Только чернота и холод.

Он очнулся от того, что замёрз. Открыл глаза, в щель двери пробивался серый рассветный свет. Григорий с трудом приподнялся на локте, огляделся.

Лавка напротив была пуста. Тулуп валялся на полу.

- Фроня, - позвал он.

Тишина.

Он поднял голову к печи. Увидел её сразу. Она лежала на спине, лицом вверх, глаза открыты. Рот приоткрыт, будто она хотела что-то сказать, но не успела.

Рядом - Егор, такой же неподвижный.

Григорий встал, держась за стену. Подошёл к печи, протянул руку. Коснулся её щеки - холодная, твёрдая. Умерла, пока он спал. Тихо, без хрипа, без стона.

Он отступил. Посмотрел на дверь. Она стояла открытой, в проёме видна была улица, снег, серое небо. Выход был свободен.

Он сделал шаг к двери. Остановился. Силы кончились. Он знал, что не дойдёт до следующей деревни. Даже до околицы не дойдёт.

Упадёт в снег, и всё. А здесь - печь, стены, крыша. Здесь можно лечь и умереть не на морозе.

Он посмотрел на печь. Рядом с Фроней было место. Свободное, тёплое, она лежала с краю, оставив середину для него. Или для Егора. Или для того, кто придёт следующим.

Григорий полез на печь. Лег рядом с ней. Плечо коснулось её плеча - холодного, твёрдого. Он не отдёрнулся.

Он закрыл глаза. Вспомнил мать. Вспомнил госпиталь, белые стены, запах карболки. Вспомнил, как подписывал бумагу о направлении.

"Добровольно". Добровольно поехал в деревню, где все больны или мертвы. Добровольно вошёл в эту избу. Добровольно лёг на эту печь.

Он открыл глаза. Посмотрел в потолок. Там, в углу, чернела трещина. Она тянулась от печи к двери, и Григорию показалось, что трещина дышит.

Он повернул голову, посмотрел на Фроню. Её лицо было спокойным. Только глаза, открытые, мутные, смотрели в потолок, туда же, куда смотрел он.

- Фроня, - сказал он одними губами. - Ты меня видишь?

Ничего. Он придвинулся ближе, почти вплотную. Её лицо было в нескольких сантиметрах. Глаза - открытые, немигающие.

Он вгляделся в них и вдруг понял, что в её глазах отражается он. Живой, больной, лежащий рядом с мёртвой бабой на холодной печи.

Он хотел отодвинуться, но не смог. Рука затекла, ноги не слушались. Он лежал и смотрел в её глаза. В её мёртвые глаза, в которых он видел себя.

- Ты теперь тоже с нами, - сказал он сам себе голосом Фрони.

Он закрыл глаза. Открыл снова. Ничего не изменилось. Только трещина в потолке стала шире. И в этой трещине, в темноте, ему почудилось лицо.

Его собственное. Которое смотрит сверху и ждёт, когда он перестанет дышать.

Он хотел закричать, но крик вышел хрипом, коротким, сухим, похожим на кашель. Он кашлял долго, сгибаясь, утыкаясь лицом в тулуп Фрони. Она не шевелилась.

Он выпрямился. Посмотрел на дверь. Светало. В щель было видно снег, и на снегу следы. Его собственные. Вчерашние. Никто больше не приходил. Никто и не придёт.

Он лёг на спину. Сложил руки на груди как у покойника. И стал ждать.

Ждал долго. Сначала думал о матери, потом о Фроне, потом о Егоре. Потом ни о чём. Просто смотрел в потолок и слушал, как в груди что-то хрипит, булькает, затихает.

В какой-то момент ему показалось, что Фроня шевельнулась. Он повернул голову. Она лежала неподвижно. Но губы её были разомкнуты чуть шире, чем раньше.

И из них, изо рта, вырвался звук. Тонкий, едва слышный.

- Гриша, - сказала она. - Ты здесь?

Он хотел ответить, что здесь. Что он рядом. Что он никуда не уйдёт. Но язык не слушался. И мысли путались. И в горле клокотало.

Он открыл рот. Из горла вырвался только хрип. И больше ничего.

Он закрыл глаза. И в темноте, за закрытыми веками, кто-то гладил его по голове. ласковой, тёплой рукой. Он подумал: "Фроня". И улыбнулся.