Караван Ритмов

Соль здесь поёт. Тихо, почти лениво — так, что замечаешь только потом: оближешь губы после ветра и понимаешь, что на языке есть привкус, а в голове вдруг становится чуть яснее.

В гавани соль была повсюду. На канатах, на досках настила, на рукавах у грузчиков. Она липла к волосам и к словам. Даже ругань здесь звучала иначе — короче, суше.

Колокол на башне над причалами бил время для смен.

Первый удар — как обычно.

Второй — как обычно.

Третий приходил поздно. На половину вдоха. На один лишний шаг.

Кто-то у склада остановился с мешком на плече и оглянулся вверх.

— Опять, — сказал он.

Кто-то ответил:

— Да плюнь. Все равно начальство спит.

И люди пошли дальше. Только шаг у многих стал неловким. Словно их заставили идти по незнакомой песне.

Я заметил это сразу. Такая у меня работа.

Меня зовут Иво Сивар. Я полевой врач. Не при канцелярии и не при храме. Я приезжаю туда, где режут руки, тянут спины, обжигают запястья и терпят до последнего, пока терпение не лопнет. У меня нет привычки обещать чудеса. Я лечу ремеслом: рукой, вниманием и ходом.

Ход — это то, как тело держит себя в мире. Как встает на ногу. Как берет воздух. Как успевает за собственной мыслью. Иногда он сбивается, и тогда человек не болеет «как обычно» — он будто живет на секунду позже.

Наш дом — узкая повозка под именем «Серая Ласточка». Сегодня она прикинулась широкой: тент распластали, как крыло, и под ним сразу стало как-то спокойнее. У Мерри Гарн в руках огонь, котел и привычка делать еду там, где люди забыли о ней думать.

Третьим у нас был Кир Веретён. Бывший страж. Кир умеет делать одно простое дело — стоять так, что рядом перестают пробовать чужое на зуб.

Мерри глянула на гавань, потом на меня.

— Ставимся тут? — спросила она.

— Тут, — ответил я. — Ветер нормальный. Дым не пойдет людям в лицо.

Кир ничего не сказал. Он уже смотрел на проход, на ворота, на то, как ходят телеги.

— Колокол кривит, — заметил я.

— Слышал, — отозвался Кир. — Днем кто-нибудь выправит.

— «Кто-нибудь» — хорошая профессия, — сказала Мерри. — Порт на ней держится.

Мы въехали в складской двор. Место тесное: бочки, тросы, мокрый настил, люди с плечами, которые привыкли терпеть.

Смотритель вышел к нам сам. Широкоплечий, с солью на рукавах. На лице усталость — не вечерняя, рабочая. Такая, что остается и ночью.

Он посмотрел на «Ласточку», потом на ворота.

— Не встаньте поперек, — сказал он. — Закроете проход — я вас с котлом вытащу.

Кир слез с козла и подошел так, чтобы не загородить свет.

— Нам хватает стены. День постоим, поработаем, вечером уйдем.

— Платите.

— Сколько? — спросил я.

Смотритель почесал щеку.

— Монета. И котел тем, кто таскает.

Мерри подняла ладонь.

— Котел будет. Ты нам воду дай и дрова сухие. Я тебе вечером верну хлебом.

Смотритель фыркнул.

— Хлебом вы все возвращаете.

— А чем еще? — пожала плечами Мерри.

Он помолчал, прикинул.

— Вода там. Дрова у сарая. Встаньте вдоль стены. Проход держите.

— Держим, — сказал Кир.

Смотритель уже уходил, но обернулся.

— И эти ваши таблички… тут не ярмарка.

— Они маленькие, — ответила Мерри. — Кто захочет, тот увидит.

Он махнул рукой и ушел.

Мы примостились вдоль стены, оставив коридор к воротам. Кир подложил клинья под колеса, подтянул ремни, проверил, как тент держит ветер. Движения у него простые и точные — как у человека, который много раз просыпался от того, что веревка вдруг решила жить своей жизнью.

Я расстелил чистую скатерть на лавке, разложил инструмент: перевязка, иглы, нитка, марля, смола, жир с травой, мешочки сушеных листьев и корней, маленький нож для заноз, настойка для промывки и боли.

Отдельно — камешек-маяк, гладкий речной, с выемкой под большой палец. И два тяжелых камня-инерции, которые мы возим давно: Очередь и Справедливый Вес.

Мерри вынесла три дощечки-вывески. Неброские, читаемые.

Лекарь. Порезы, ожоги, вывихи, жар, кашель.

Котел. Хлеб. Пирожки. Каша.

Настройка хода: очередь, смены, весы, спорные углы.

Под еду она поставила две корзины. В одной — обычная выпечка: чтобы наесться и идти дальше. Во второй — то, что она делала отдельно, аккуратно, почти как лекарство. Кругляши и сухари с подсказкой. Они не меняют человека. Они просто сдвигают его на полшага туда, где ему и так давно тесно.

Рядом мелом — честно, крупно: сонливость, тяжесть в голове утром, медлительность в решениях.

Кир сел на край лавки так, чтобы видеть проход и наши узлы.

— Если кто полезет, — начал он.

Люди подошли быстро. В порту очередь к лекарю возникает раньше очереди к сапожнику.

Первым сел рыбак. Ладони у него были, как старая сеть: порезы, корки, соль стянула кожу так, что пальцы сгибались с усилием.

— Давно? — спросил я.

— Третий сезон, — ответил он. — Думал само затянется.

— Затянется, а потом треснет в другом месте, — сказал я. — Дай руки.

Он протянул ладони. Я промыл их теплой водой с настоем календулы, смазал смолой с медом, показал, как пару дней менять хват: меньше рвать ладонью, больше работать пальцами. Такие советы звучат скучно, пока человек не поймет, что пальцы начали сгибаться без ругани.

— Умный, — буркнул рыбак, расплачиваясь. — На. Крючок.

— Мне крючок ни к чему.

— Повесь, — пожал плечами он. — Пусть видно будет, что ты не из конторы.

Следом подошел грузчик. Плечо у него было поднято, словно он несет мешок даже сидя.

— Дернуло, — сказал он.

— Когда?

— С утра. Думал, отпустит.

— И?

— Не отпустило.

Я потрогал плечевой сустав, лопаточную мышцу. Тут была не травма, а привычка: он держал плечо в одном положении день за днем.

— Сядь, как тебе удобно, — сказал я.

— Мне никак неудобно, — ответил он.

— Тогда выбери меньшее зло.

Он фыркнул, но сел. Я положил ладонь на лопатку, второй рукой дал опору через стол — дерево здесь старое, оно держит вес честно. Подобрал его ход: не мой, а его, только спокойнее. Плечо опустилось, будто ему разрешили.

— Потянет, — сказал я.

— Я и так весь день терплю, — проворчал он.

— Ты весь день держишься, — сказал я. — Это другое.

Он посмотрел на меня, потом на плечо.

— Сколько?

— Сколько не жалко.

Он оставил медяк и ушел, пробуя плечом круг. Ушел не сразу — сначала проверил, не врёт ли тело.

У кухни тем временем выросла очередь.

— Суп есть? — спросил кто-то.

— Есть, — ответила Мерри. — Дальше.

— А хлеб?

— Есть. Дальше.

— Пирожки?

— Есть. Ищи место в очереди, потом составляй список.

Кто-то засмеялся, кто-то фыркнул, но очередь встала и пошла.

Кир сидел и смотрел. Один раз к нашим узлам подошли двое — не покупать, а оценить.

Кир поднял глаза.

— Вам чего?

— Да так… — сказал один.

— Тогда идите.

Они ушли, словно вспомнили, что у них важная встреча где-то в другом дворе.

— Ты даже не шевельнулся, — сказала Мерри.

— Берегу на вечер, — ответил Кир.

— На какой? — спросил я.

Кир кивнул на башню.

С краю двора двое парней пытались затащить бочку на тележку. Один считал вслух — больше для храбрости, чем для дела.

— Раз… два…

На третьем они толкнули так, как толкают «по колоколу». Только колокол снова запоздал, и вместе с ним запоздал толчок.

Бочка качнулась, колесо тележки съехало с доски, и кто-то сзади выругался так, будто ругань могла подставить плечо.

Кир даже не поднялся. Просто сказал:

— Стой.

Парни замерли. Бочка остановилась на краю, как будто передумала падать.

— Ты чего… — выдохнул один. — Я сейчас бы…

— Сначала колесо, — сказал Кир. — Потом остальное.

Они поправили тележку, дотянули бочку и молча вытерли ладони о штаны.

— Из-за этого звона всё идёт криво, — сказал второй, не глядя вверх. — Будто догоняешь.

— Пьяная смена, — попытался пошутить первый.

— Пьяная — это когда весело, — отозвался второй. — А тут просто сил нет.

И пошли дальше — каждый со своим мешком и своей минутой, которую ему где-то не выдали.

Третий удар колокола отставал. И за этим отставанием я слышал другое — в людях. Они начинали спорить не из-за денег и не из-за еды. Они спорили, потому что не попадали во время.

К полудню ко мне пришла женщина с ожогом на запястье. Кипяток брызнул, когда кто-то дернул ручку котла.

— Сейчас расплачусь, — сказала она, сглатывая.

— Ну давай, — ответил я.

Она дернулась.

— Чего «давай»?

— Расплачься. Потом покажи руку.

Она посмотрела на меня так, будто я предложил ей украсть мешок прямо у смотрителя, но все же протянула запястье.

Я промыл ожог прохладной водой, наложил марлю, смазанную жиром с травой.

— Посиди пять минут.

— У меня смена.

— Тогда у тебя будет смена и больная рука, — сказал я.

Она села и тихо выдохнула. Не плакала. Но воздух перестал быть острым.

К этому времени у Мерри взяли почти весь хлеб. Она успела докупить у соседей муку и поставить новый противень.

— Вкусно, — сказал один из грузчиков.

— Я знаю, — ответила Мерри.

— А это что? — спросил другой, показывая на кругляши.

— Это тем, кто сам себе мешает, — сказала Мерри.

— Я не мешаю.

— Тогда и не бери.

Он взял.

Через четверть часа я увидел, как тот же грузчик в споре у ворот хотел уже рвануться вперед, но вдруг остановился, вдохнул и махнул рукой.

— Ладно, потом, — сказал он и отошел.

Мерри заметила мой взгляд.

— Что?

— Работает.

— Работает, — согласилась она. — Завтра он будет медленным. И будет злиться на себя.

— И придет за супом, — сказал Кир.

— Придет, — сказала Мерри.

К позднему утру пришел Ри. С матерью.

Мальчику было около девяти. Он не прятался. Просто стоял и гладил пальцами край лавки, будто проверял, как она сделана. Губы сухие, язык потрескался у краев, кожа на руках стянута солью.

— Он перестал плакать, — сказала мать. — Совсем.

Ри посмотрел на меня.

— Я не хочу, — сказал он.

— Понимаю, — ответил я. — Садись.

Он сел. Мать стояла рядом и все никак не могла придумать, куда деть руки.

Я положил камешек-маяк ему под ладонь. Вторую ладонь — на его плечо. Не давил. Просто дал опору.

Потом послушал порт: звон такелажа, шаги по настилу, голос бригадира, всплеск воды. Подобрал внутри себя размер под этот шум и отдал мальчику через касание.

Дыхание у Ри сперва цеплялось. Потом стало ровнее. Плечи опустились. На ресницах выступила влага.

— Щиплет? — спросил я.

— Во рту, — сказал он.

— Соль.

Он усмехнулся — быстро, как будто ему неловко, что лицо умеет это делать.

Мерри подала ему чашку теплой воды с травой и щепоткой соли.

— Пей.

Ри выпил и впервые за всё время, что я его видел, сделал нормальный вдох.

Мать выдохнула так, будто держала воздух с утра.

— Он раньше плакал из-за всего, — сказала она. — Я ругалась. А потом… вот.

— Он устал держать, — сказал я.

— Это из-за складов, — добавила мать. — Его туда гоняли.

Я посмотрел на ее руки: мозоли, соль, трещины. В глазах усталость.

— Если к утру снова станет сухим, приходи, — сказал я.

Мерри сунула Ри пирожок.

— Держи. Рыбный.

Ри кивнул и ушел рядом с матерью, поглядывая на свою ладонь, будто не верил, что она снова теплая.

К полудню в дворе начались споры. Не о серьёзном — о том, чья очередь у ворот, чья смена началась. Я слушал и слышал: люди не злые. Люди сбитые.

— Перерыв, — сказал Кир.

Мы прикрыли лавку. В порту паузу уважают.

Мерри ушла в ряды за припасами: соль, лавр, лук, крупа, сушеная рыба, мешочек сушеных яблок. Она умеет менять похлебку на зелень так, что никто не чувствует себя проигравшим.

Я заглянул к травнику под навесом. Взял календулу, подорожник, дубовую кору, сосновую смолу, марлю, нитки.

Травник посмотрел на меня и прищурился.

Часть я оплатил монетой. Часть — делом: травник давно собирался показать старую ногу врачу.

Кир ушел по настилам один. Я видел его дальше, в толпе: люди сами чуть сдвигались, освобождая ему дорогу. Так ходят стражи — даже бывшие.

На рынке Кир остановился у ножа с узким клинком. Вещь простая, ладная.

Он пересчитал монеты, убрал кошель.

— Не хватает.

— Тогда не бери, — сказал торговец.

— Я и не беру.

Кир посмотрел на нож еще раз и пошел дальше.

Потом поднялся к башне.

У башни стоял часовщик. Сухой человек в простом жилете. Он слушал колокол так, будто тот разговаривает с ним.

Кир поднял голову.

— Подвес съехал.

Часовщик прищурился.

— Вижу. Руки нужны.

— Помогу.

— Ты кто?

— Мимо иду.

Часовщик усмехнулся.

— Все мимо идут. Ладно. Держи веревку, я полезу.

Они нашли сухую щепу у резчика, взяли инструмент. Кир ослабил натяжение, часовщик держал веревку. Клин лег под пятку языка, подвес сдвинули. Железо перестало бить боком.

Часовщик дернул за веревку.

Колокол дал три удара подряд.

Внизу кто-то замолчал посреди ругани.

— Вот теперь похоже на время, — сказал Кир.

Часовщик кивнул.

— Сколько?

Кир махнул рукой.

— Деньги мне не нужны.

— Деньги все равно будут, — сказал часовщик.

Кир подумал и кивнул в сторону резчика.

— Мне слегка на тот нож не хватает.

Часовщик кивнул.

К резчику Кир вернулся уже с правом на обмен. Резчик сначала сделал лицо, как на торге, потом услышал про башню и сбавил цену. Кир добавил мелочь, и нож лег ему в руку.

Он вернулся к «Ласточке», когда мы раскрывали лавку снова.

Мерри увидела нож и приподняла бровь.

— Нашел?

— Договорился.

— Ты всегда так говоришь, — сказала Мерри. — Как будто ничего не произошло.

— Ничего и не произошло, — ответил Кир.

— Колокол перестал врать, — сказал я.

Кир посмотрел на башню.

— Перестал.

После башни день пошел спокойнее. Люди попадали в смены точнее, спорили меньше.

Я принял еще нескольких.

Один парень пришел с странной жалобой: руки как будто чужие. Он не ронял мешки и не падал, но все делал на секунду позже.

— Когда началось? — спросил я.

— Неделю. А сегодня хуже.

— Колокол слышишь?

— Слышу.

— И?

— Он врёт.

Я положил его ладонь на камешек-маяк и попросил просто постоять рядом, пока я слушаю. Не его слова — его тело. У него ход был сдвинут, будто он постоянно догоняет.

Я дал ему опору в ступнях, попросил поставить ногу так, как ставят, когда никуда не спешат. Подобрал размер под его дыхание и вернул паузу.

— Подними пустой мешок, — сказал я.

Он поднял. Плечи не дернулись.

— Стало легче.

— Сегодня не гони себя, — сказал я.

Он кивнул и ушел.

К вечеру у ворот снова началась портовая суета. Люди толкались не потому, что им нужно пройти. Просто усталость просилась наружу.

Я достал камень Очереди и положил его у края лавки, там, где люди поворачивают к котлу.

Толпа не стала доброй. Просто стала меньше дергаться.

Мерри заметила и подняла на меня взгляд.

— Опять?

— На повороте забывают, что можно подождать.

— И ты напомнил.

— Я напомнил месту, — ответил я и убрал камень обратно.

Кир в сумерках перебрал веревки, натянул тент, закрепил боковые полотнища от ветра. Потом переговорил с ночным сторожем и лавочником по соседству. Договоры у Кира простые: мы живем спокойно, вы живете спокойно.

Компания из проулка заглянула, потянула носами на еду.

— Эй, — сказал один, делая вид, что шутит.

Кир поднялся и встал у лавки.

— Места нет.

— Да мы…

— Места нет.

Они посмотрели на него секунду, потом развернулись и ушли. Никто не любит объяснять себе, почему ему вдруг стало неинтересно.

К сумеркам люди принесли благодарности — как принято в порту: чтобы не выглядеть мягкими. Вяленую рыбу, пучок зелени, пару яблок, горсть мелочи, старый штопор для Мерри.

Ри прибежал последним и сунул мне деревянную лодочку.

— Она у меня одна, — сказал он.

— Тогда зачем отдаешь?

Ри пожал плечами.

— Ты сегодня сделал так, что у меня снова… ну… — он замялся, почесал нос. — В общем, держи.

Я взял лодочку и положил ее в ящик рядом с камешком-маяком.

Мы поели у «Ласточки», разлили остаток похлебки тем, кто задержался с разгрузкой. Ночь обещала быть спокойной.

Перед сном Мерри поставила два горшка каши у стены склада — для тех, кто на башне. Смотритель, проходя мимо, кивнул, будто это его не касается.

Я лег не сразу. Порт шумел даже ночью, просто тише. Колокол держал время.

Под утро на полке у тента лежали еще два подарка: моток веревки от башенных и мешочек крупы от лавочника.

Мы поблагодарили, позавтракали кашей и рыбой, свернули тент.

Кир проверил клинья и трос, которым цепляем колесо к кольцу в стене. Потом сел на козлы.

— В путь.

Мы выкатили «Серую Ласточку» на каменный настил и тронулись. Я оглянулся на гавань: спорили меньше, смены попадали точнее.

Впереди была дорога и длинный маршрут. И место, о котором мы между собой почти не говорим.

Седло.

Оно когда-то взяло мой шаг и чужие шаги следом. Я тогда сделал ошибку — не со зла, не нарочно, излишне самоуверенную. Теперь я живу так, чтобы однажды исправить ее. И так, чтобы по дороге не наделать новых.

Колеса шли тихо. Ветер пах солью, и этот запах держал память о гавани лучше любых слов.