Карга

Максим торопился, как мог, но всё равно не успел: махина красного автобуса с грязными бортами уже отъехала от остановки, высадив перед этим двух человек: согбенную старушку, пытающуюся получше перехватить свою коричневую сумку, и здоровенного пузатого мужика в зелёной бейсболке.

Он ещё бежал, будто и вправду мог всё ещё успеть, заскочить в салон и облегчённо выдохнуть, поэтому собирал своими новыми белыми кроссовками все лужи — ночью хлестал ливень, и теперь в выбоинах на тротуаре скопилась мутная холодная вода.

Парень пронёсся прямо по одной из луж, взметнув по сторонам тысячу брызг. Одну руку он поднял, как будто пытался притянуть автобус назад, а второй вцепился в свой синий рюкзак, набитый футболками и джинсами.

Мужик отшатнулся назад от этого ошпаренного, а вот старуха не успела, и вода из лужи окропила её чёрную юбку, едва не волочащуюся по асфальту.

— Эй, малахольный! — хрипло выкрикнула окна, разворачиваясь за ним следом. — Куда скачешь?!

— СТОЙ! — крикнул парень, но водитель автобуса то ли не видел отставшего, то ли не собирался затормаживать, и стал неумолимо разгонять свой транспорт дальше.

Максим остановился, пробежав ещё шагов десять. Он тяжело дышал, да и во рту всё пересохло, но продолжал смотреть вслед удаляющейся громаде какое-то время. Только потом понял, что пронёсся прямо по луже, и с горечью оглядел свою замызганную обувку, ещё неделю назад сверкавшую новой белизной.

— Съездил в деревню, — процедил он, и с неохотой обернулся — предстояло пойти назад.

Мужик смотрел на него добродушно; его щетинистое лицо растягивала слабенькая улыбочка. Так смотрят коты на птенцов. А вот старуха выглядела довольно рассерженно: она продолжала сверлить его взглядом, сжимая скрюченными артритом пальцами свою поклажу. Судя по всему, ждала ответа.

Максим сразу обратил внимание ещё и на то, что она не просто горбатая, а будто согнутая почти пополам. Но когда он глянул ей в лицо, то даже невольно поморщился, рассмотрев крючковатый длинный нос и только один прищуренный глаз. Вместо второго у неё зияла чёрная дыра. Выбившиеся из-под чёрной косынки серебристые локоны не добавляли ей привлекательности.

— Ты немой?! — спросила она у него тоном, требующим немедленного ответа. — Ты посмотри, что наделал с моей юбкой, олух малолетний!

Неудовольствие Максима переросло почти сразу же в раздражение, а оно, в свою очередь, молниеносно сменилось свирепой яростью.

— Нечего на дороге стоять! — рявкнул он громче, чем хотел бы. — Видели же, что я на автобус опаздываю!

Старуха мощно вздохнула, покачнувшись от этого движения, а мужик тут же раскрыл рот, как будто этот торопыга со светлыми кудрявыми волосами, одетый в джинсовый костюмчик и некогда белые кроссовки, хорошенько поддал этой престарелой женщине.

— Не ори на меня! — взвизгнула старуха, и в голос её добавилось строгости. — Щенок малахольный, выдумал тут! Несётся, как ужаленный, и ещё вздумал…

Максим, уже почувствовавший, что полностью вымочил обе ноги, не смог обуздать только что зародившуюся агрессию… Всё навалилось на него одним махом: и сбежавший автобус, и мокрая обувь, и визгливая старушка. Может, его задело ещё и то, что она-то на автобус успела, и уже приехала, вернулась домой…

— Да я бы тебя ещё не спросил! — крикнул он, и направился в её сторону, потому что ему предстояло идти назад тем же маршрутом, так или иначе.

Старуха угрожающе прищурила оставшийся глаз и яростно возопила:

— Да ты чего, щенок, несёшь-то?! Я тебе покажу кузькину мать!

Максим продолжал закипать, как чайник.

— Иди отсюда! — рявкнул он ей в ответ. — Тебе сколько осталось-то?!

Старуха фыркнула, и медленно подняла на него указательный палец с острым чёрным ногтем, что заставило его остановиться.

— Ты знаешь историю о скоморохе? — спросила она заговорческим шёпотом. — Был такой скоморох, много кривлялся, а потом ему голову отрубили.

Максим смотрел на неё, но никакого испуга или другого неудобства не чувствовал.

— Бабуля, — сказал он, понижая голос и инстинктивно сжимая кулаки. — Идите домой. Хватит тут вонять.

Она мельком глянула на мужика в бейсболке, и Максим тоже выстрелил по нему глазами. Тот весь побелел от явственного испуга, как-то сжался, будто сделался мельче.

— Маленький гадёшыщ, — отчётливо проговорила свидетельница революции тысяча девятьсот пятого года, искривив губы в жесточайшем отвращении. — Ты меня разозлил.

— И чего же Вы сделаете? — издевательски спросила дерзкая поросль в ответ. — Сельскому участковому пожалуетесь?

— Сегодня ты будешь бежать от меня, но я везде дотянусь до тебя своими руками, — проговорила бабулька глухим голосом, совершенно другим. — Ты будешь искать угол, но не найдёшь. Ты будешь стучаться в дома, но тебе никто не откроет!

Старуха плюнула в него — чёрная слюна метко попала ему на джинсовую куртку гадким склизким сгустком.

Максим отпрыгнул назад, взмахнув руками. Чувство невероятного омерзения окатило его с ног до головы. По спине побежал холодок, однако, замешательство длилось совсем недолго.

— Тварь пересохшая, — сказал он и на самом деле рванулся вперёд, будто хотел отвесить ей натурального пинка, но почувствовал, как грубая мужская рука схватила его за тоненький бицепс и чуть не раздавила.

— Всё, парень, тихо, — затараторил мужик в бейсболке, на пару тонов понижая голос. — Ты с ума спрыгнул, что ли? Это ж Клавдия Афанасьевна…

Максим непонимающе огляделся — старуха уже направлялась дальше неспешной и хромой походкой, но щетинистый верзила продолжал его удерживать.

— Я в порядке, не надо меня держать, — сообщил Максим и попробовал мягко высвободиться, и новый знакомец позволил ему это сделать.

— Моё дело, конечно, телячье, — сказал мужик, вытирая пот со лба… Хотя сейчас и не было жарко. — Но я тебе советую перед ней извиниться. Попросить прощения от всей души.

— Она харкнула в меня! — возмущённо заявил Максим, указывая пальцем на чёрное поблёскивающее пятно. Он почувствовал, как его затошнило. Надо было как-то стереть слюну, но парень не мог заставить себя прикоснуться к ней.

— Она — очень страшная старуха, — прошептал мужик. — Старики считают, что ведьма.

Максима прошиб пот, он даже вздрогнул, словно кто его хлопнул по плечу.

— Байки из склепа, — заметил он, но на всякий случай коротко обернулся: никого.

— Смотри сам, моё дело — предупредить… А ты сам чей будешь-то? Как зовут?

— Максим.

— А фамилия-то у тебя есть, Максим?

— Зимин.

Мужик присвистнул, почесав затылок.

— Ты — внук деда Платона, что ли?!

— Да, — бросил Максим, снова посмотрев вслед удаляющейся старухе.

— Так я ж ваш сосед, Геннадий Иванович, — мужик протянул руку, похожую на медвежью лапу, и едва не переломил подростковую белую кисть Максимки. — Я тебя не видел.

— Я вчера приехал деда навестить, — пояснил Максим. — Чувствовал, что из этой дыры валить надо скорей.

Мужик немного помрачнел, как и всякий человек, чей родной уголок кто-то оскорбит.

— Тяжкий у тебя характер.

— Золотой, потому и тяжёлый, — огрызнулся Максим. — Был рад знакомству, но мне надо идти… Теперь тут торчать до вечера опять.

— Мне в ту же сторону.

Они прошли полсотни шагов молча, а потом здоровенный спутник завёл свою шарманку с самого начала.

— Ты лучше извинись перед этой бабкой, — сказал он, снова понижая голос. — Она хоть и злыдня, но если ты извинишься, как следует…

— Вы, дяденька, на полном серьёзе меня упрашиваете просить прощения у полоумной старухи?! — воскликнул Максим, оборачиваясь к нему в пол-оборота.

Геннадий Иванович посмотрел на него сурово, словно решая, отвесить ли этому щеглу хорошенькую затрещину, или ещё подождать.

— Её тут все уважают… — пояснил он.

От остановки они прошли по улице с простыми престарелыми срубами, с такими же серыми ставнями. Никаких росписей, никаких ярких наличников. Трава у некоторых домов поросла так, будто там никто и не жил.

Около одного из домов лежал огромный лохматый пёс, изнывающий от распаляющейся жары. Он выбрался из-под ворот, но дальше уйти не позволяла толстенная железная цепь. Высунув язык, животное часто дышало, без всякого интереса оглядывая шагающих мимо людей.

— Если она коптит воздух дольше меня, это не значит, что я должен уважать её, — заметил Максим в духе современного бунтарства.

— Острый ты на язык. Таким можно траву косить.

Максим пропустил это мимо ушей. Они прошли ещё пруд, обрамлённый со всех сторон раскинувшимися кустарниками, а после него миновали столетнюю детскую площадку. Горке пришёл конец, как и карусели — всё развалилось, а реставрировать никто это не спешил.

Дед Платон жил поблизости — сразу у поворота. Его дом выглядел чуть лучше, чем у остальных жителей, но прясла в покосах все сгнили и повалились, и в огромную траву забрался упитанный козёл, торопившийся втянуть в рот всё разнотравье, какое успеет. Сам же дед — невысокий и жилистый старикашка в майке-алкоголичке упорно направлялся к нему, зажимая в руке кривой занозливый дрын.

Максим и не посмотрел на него, предоставив деду самому разбираться с этим всем.

— Знаешь, — окликнул сзади Геннадий Иванович, когда Максим стал набирать скорость, — ты лучше ночью никуда не выходи. Даже вечером. Лучше езжай утренним автобусом. И из дома не суйся, ставни закрой. И не открывай, даже если стучать будут.

«Интересно, все ли тут сумасшедшие?» — подумалось парню невольно, но ничего спросить он не успел: взгляд его наткнулся на девушку, спускающуюся по выщербленному асфальту с противоположной стороны,. Она миновала перекрёсток и теперь пыталась дотащить свой большой красный чемодан. Одно колёсико у него отвалилось, и теперь она почти волокла свою поклажу.

Максим и отсюда разглядел, что джинсы на коленях у неё оказались грязными и рваными — верный признак, что их обладатель где-то поскользнулся или запнулся, а потом уютно растянулся на щебёнке.

— О, ещё одна, — сказал Геннадий Иванович, проследив за взглядом. — Вас, городских, сразу видно. За версту.

Это выражение… «Вас, городских» прозвучало с лёгкой ноткой пренебрежения, но Максим Зимин на такие вещи не обижался. Мало того, о деревенских он думал ещё похуже.

Паренёк продолжал рассматривать сражающуюся блондинку — волосы этой девчушки были не просто светлые, а сияли какой-то белизной, что и вправду смотрелось завораживающе.

— Если вздумаешь ей помочь, — напутствовал в это время мужик, сунувший руки в карманы своих необъятных штанов, — то постарайся не ронять её чемоданчик, а то некрасиво получится.

Максим дёрнулся, как человек, получивший иголку под ноготь на ноге, а затем заспешил в её сторону. И протопал он уже немало, прежде чем вспомнил, что старухина харча всё ещё висит чёрным укором на его одежде.

«Она что, землю ела?» — подумал он, стаскивая с себя джинсовку, делая это крайне небрежно из-за рюкзака в одной руке, и тут почувствовал пронизывающий ветерок, разгуливающий по улицам в это утро, несмотря на горчащую жару, подстерегающую где-то поблизости.

Он сложил пиджак и повесил его на сгиб локтя, немного стыдясь собственной худобы.

Деваха, надо сказать, оказалась очень упорной и продолжала тянуть свою ношу.

— Привет, — просто сказал Максим. — Помочь?

Девчушка встрепенулась, как застигнутая птица, улыбнулась белыми и ровными зубами. Прекраснейшие волосы рассыпались по её лицу.

— Привет, — ответила она. — Помоги, если можешь.

Максим неожиданно для себя самого расплылся в улыбке, ухватился за чемодан, и потащил его, поразившись тяжести, в это же время надеясь, что собственный рюкзак не свалится с плеча.

— Ты там кирпичи носишь? — спросил он.

— Это точно первый вопрос, который ты хотел бы мне задать? — в ответ поинтересовалась девушка, и улыбка её стала лучезарной, идеально подходящей для фотографии в модный журнал.

— Нет, — ответил он, немного смутившись. — У меня два первых… Как тебя зовут? И куда тебе надо доставить этот бурдюк?

Она рассмеялась очень приятным и чистым смехом.

— Я живу неподалёку. И меня зовут Лиза.

— К дедушке приехала? К бабушке?

— Да, — она энергично закивала. — К ним. Кстати, не так и далеко.

Максим этому обрадовался, потому что чемодан был реально очень тяжёлым… Но сгнивший палисадник действительно вырос перед ними через пятьдесят шагов. Коричневые покосившиеся ворота двора выглядели ничуть не лучше.

— Как будто здесь никто не живёт, — сказал он. — Чего всё такое запущенное?

Лиза немного смутилась.

— Они старые люди, — пояснила девушка. — Им и так трудно.

Максим всё это прекрасно понимал, но около ворот всё равно замялся… Лиза же по-хозяйски отвесила пинка им, распахнула. Те поддались с жутким скрежетом, от которого у парня побежал мороз по спине

— Проходи, — сказала она.

— Дамы вперёд, — ответил он автоматически, и, хмыкнув, она вошла первой.

Трава во дворе разрослась пышными и буйными побегами, охватила всё: и покосившееся крыльцо, и завалинку. Зелёный мох в паре с серой плесенью поползли по стене до окна…

Максим чуть не выронил чемодан, увидев серое страшное лицо за стеклом. Жуткий старик прижался к стеклу, распластал морщинистые щёки и дико вытаращил черные глаза.

Лиза уверенно пробиралась к крыльцу, сминая траву.

— Это твой дедушка? — спросил Максим, хотя вопрос ему самому показался глупым.

— Да, именно, — подтвердила девушка. — Иди за мной, познакомлю…

Максим видел, что старик провожает его голодным взглядом.

— Знаешь, я лучше пойду… Вот твой чемодан.

Лиза добралась до первой разъехавшейся ступени и вылезших из неё гвоздей, но, услышав встревоженный голос своего нового знакомого, оглянулась. На лице её заиграла растерянная улыбка.

— Хорошо. Я просто подумала, что в этой деревне, кроме стариков, никого и нет. Хотелось бы погулять с кем-то помоложе. Только своих пенсионеров проведаю.

Максим замялся, но одёрнул себя.

— Так давай встретимся попозже, да и погуляем. Я на вечернем обратно.

— Так я тоже, — тут же призналась Лиза. — Можем даже вместе поехать.

Она стала затаскивать чемодан по ступеням, и тот глухо застучал по ним. Максим хотел снова предложить ей помощь, но что-то остановило его. Он опять уставился на серое лицо в окне: выпученные глаза вперились в него, а губы беззвучно шевелились. На мгновение из тонких приоткрытых губ показался лиловый язык, а потом спрятался снова.

— КУДА ТЫ, СВОЛОЧЬ?! — взревел старческий голос, пронёсшийся над улицей. Кричал его дед. — ВСЮ ТРАВУ ПОТОПЧИШЬ!

Лиза обернулась, будто он кричал где-то поблизости, а потом скосилась на парня, озиравшегося по сторонам.

— Мне надо идти, судя по всему, — пролепетал Максим и пошёл к воротам.

— Мы увидимся? — спросила Лиза с надеждой.

— Конечно. Только попозже.

— До встречи. Буду ждать.

Максим кивнул и чуть ли не пулей вылетел за пределы двора из-под свербящего взгляда старика в окне…

Дед его не просто так ругался — он никак не мог совладать с козлом, который отскакивал от него, профессионально уворачиваясь от дрына. Пенсионер уже запыхался, тяжело хрипел, но никак не мог совладать с животным.

— Нагулялся?! — яростно воскликнул дед. — Иди и выгони скотину эту!

Максим безропотно подчинился. Голову его занимали мысли о Лизе… И не только.

Козёл же, настороженно поднявший голову, сразу осознал, что от двоих людей сразу убегать будет куда сложнее, потому спокойной походкой направился к улице. Дед, впрочем, хотел вдогонку ему запулить дрыном, но тот уже успел выскользнуть из-под нижней жерди прясла.

Платон Егорович весь взмок и хорошо раскраснелся. Тяжело вдыхая воздух, он глядел на внучка и, по всей вероятности, ждал объяснений касательно того, почему тот всё ещё тут.

— Я опоздал на автобус, пришлось вернуться, — просто покаялся парень, но решил не вдаваться ни в какие иные подробности. — Познакомился с девочкой, что приехала к родне тоже.

— Проку от вас нуль, а забот с целый куль, — процедил Патон Егорович из-за своих посеревших и поредевших зубов. — Она тоже на автобус опоздала?

— Нет, приехала проведать своих стариков…

— Мы не собаки в приюте, чтоб нас проведывать, — грозно заметил дед, — Нам надо, чтобы вы о нас не забывали. Малахольные.

От последнего слова Максима всего передёрнуло. Он поспешно развернул свою джинсовую куртку и посмотрел на чёрный прожженный след, оставленный слюной старухи. Вот тут-то его окатило волной настоящего жуткого холода.

— Пошли, — сказал дед, проходя мимо тяжелейшей походкой. — Сердце б не встало, чтоб его…

Максим послушно потопал за Платоном Егоровичем, бросив взгляд на козла, который поплёлся по дороге по своим козлячьим делам.

Кроме самых простых квадратных сухарей; сахара, слипшегося большими кусками, и чёрного горького чая, у Платона Егоровича другой еды не нашлось, но внучок и не настаивал.

— Я пойду, погуляю, — сказал Максим, вертясь в маленькой прихожей после чаепития. Рюкзак с вещами он решил пока оставить, планируя вернуться позже за ним.

Дом у Платона Егоровича хоть и был достаточно крепок, но выглядел таким маленьким и не слишком уютным. С дубовым столом без всякой клеёнки, почерневшими от времени табуретками, столетним комодом под одежду в прихожей.

Никаких весёлых занавесок, только коричневый умывальник и небольшой столетний холодильник, работающий с грохотом трактора.

— Пойди, — сказал дед, уходя к себе в спальню. В ней хватало места лишь для узенькой скрипучей кровати.

Больше ничего.

На улице к этому времени разгорелась неплохая жара — испарение и большая влажность делали своё дело исправно. Но Лиза всё равно была на месте: она переоделась в другие брюки — чёрные и обтягивающие — и теперь выглядела ещё красивее. Лицо её сияло.

— Как твои старики? — спросил Максим, потому что надо было что-то спросить.

— Нормально, — заулыбалась она ещё шире. — Видели тебя, сказали, что ты славный щ… мальчик.

Парень невольно подметил букву «щ». Старики, наверное, сказали «щенок» или «щегол». Но это малозначительно.

— Пошли и погуляем.

Где только они не ходили… В улицах ничего интересного не было — обычные деревенские дома, собаки, кони. Сходили на пруд, постояли около разломанной карусели, потоптались на перекрёстке.

— А это правда, что тут хоронили самоубийц? — спросила новая знакомая Макса.

— Нет, — с сомнением протянул парнишка. — Байки, чтоб детишек пугать. А вот старухи здесь действительно сумасшедшие.

Лиза трещала без умолку, рассказывая, что учится на программиста, что родители её отправили приглядеть за дедом с бабкой, а у последних всё, в принципе, нормально. Потом она смогла затащить его в местный магазинчик, они купили газировки, и договорились встретиться ещё раз прямо под вечер, чтобы ещё погулять и вместе ехать. Максим объяснил ей, где сейчас столуется, и девушка пообещала зайти за ним.

Максим пулей прилетел домой второй раз за день, изрядно напугав своего деда, снова схватил свой рюкзак, попутно закинув ещё несколько вещей, забытых в утренней спешке, и с нетерпением стал ждать прихода Лизы.

— Может, до завтра останешься? — спросил Платон Егорович.

— Нет уж, спасибо…

Время, собственно, пролетело незаметно, и Лиза подошла и тихонько постучалась.

Они снова бродили по деревне, но на этот раз пошли невольно в сторону остановки. За ней, на взгорье, простирался необъятный лес. И ребята неспешно подошли к опушке леса, топая по тропинке, проложенной грибниками.

Вечер наступил внезапно, будто рухнул сверху, и Максим неожиданно спохватился: автобус уйдёт! Солнце почти опустилось за громады серых скал, и тени леса почернели и удлинились.

Стая ворон с жутким криком — похожим на человеческий — вспорхнула с опушки, быстро хлопая крыльями. Они разлетелись во все стороны, как чёрные брызги.

Максим резко остановился, запрокидывая голову, и Лиза тут же наткнулась на него сзади.

— Всё нормально? — спросила она взволнованно.

— Д-да. — ответил парень, тяжело сглатывая слюну. Он почувствовал, как тёплая и мягкая рука Лизы прикоснулась к его ладони, попыталась тихонько сжать её. — У нас автобус уходит… Нам надо возвращаться. Извини, в городе погуляем ещё.

— Да? — спросила она грустно, и Максим посмотрел на неё.

Что-то в лице её изменилось, и не в лучшую сторону. Последние лучи солнца словно рассекли её анфас на сотни полос. И глаза… Он подумал, что у неё голубые глаза, но сейчас они показались ему карими. Один её глаз начал проваливаться внутрь лица…

Он инстинктивно попытался вынуть свою ладонь из её руки, но она неожиданно сжала её сильнее, будто измеряла силу хвата.

— Мне надо идти, — ещё раз повторил он.

— Побудь ещё немного со мной, — попросила она жалобным голосом. — Или я тебе совсем не нравлюсь? Подумай хорошо!

В следующее мгновение он почувствовал, как острые когти впились ему в руку. Максим вскрикнул и дёрнул её на себя, отлетел назад, споткнулся и грохнулся спиной оземь. Попытался быстро встать, но тут же опять заорал — его голос всполошил собак в деревне. Поднялся лай.

Максим увидел, что на месте, где стояла Лиза, теперь стоит та старуха. Согбенная, страшная, продолжающая протягивать свою руку в его сторону. Он не видел её лица, только лишь общие черты — темнота продолжала неумолимо сгущаться.

— Тебя разве не предупреждали? — спросила она замогильным голосом. — Ты не должен был выходить на улицу… Здесь ночью никто на улицу не выходит. А такие, как ты, не должны ни днём, ни вечером.

Каждое слово её звучало ещё глуше предыдущего.

Максим подумал, что его парализовало от ужаса. Во рту появился привкус стали, сердце сорвалось с места и застучало в бешеном ритме. Он постарался вдохнуть, но воздух отказывался поступать в его лёгкие.

Старуха стояла перед ним в сгущающихся сумерках. Страшная и отвратительная. Вороны закаркали неподалёку ещё раз. Как будто хрипло смеялись над наивным мальчишкой.

Он бы и дальше так лежал, если б она не двинулась в его сторону. Качнулась, поднимая искривлённые болезнью руки. Жуткие пальцы её в темноте напоминали птичьи когти.

— Не трогай меня! Изыди! — завопил Максим, и смог подскочить. Он не хотел поворачиваться к ней спиной, но ему пришлось это сделать…

Она захохотала, и от этого звука у парня внутри всё оборвалось. Яростный вой разорвал тишину… И нёсся он не со стороны леса, а из деревни.

— Тебе некуда бежать, — сообщила ему старуха. — Тебе конец.

Мозг Максима не хотел воспринимать это, поэтому заставил его побежать… Ноги показались ватными, руки — свинцовыми, он бежал словно по воде…

Темнота навалилась всей своей массой ещё сильнее и удушливее, оставив на горизонте только розовую полоску… Деревня выглядела чёрным пятном от опушки леса, никаких огней. Никто не оставил ставни открытыми, никто не включал свет во дворе. Все будто легли спать.

Максим побежал туда, невольно замедляясь: дорога почернела, и теперь ни единого булыжника, рискующего оказаться под ногами, он увидеть не мог. Он чувствовал, что ведьма побежала за ним.

— Держите его, ребята! — раскатисто прозвучало у него за спиной.

Максим бежал, из последних сил переставляя непослушные ноги. Сердце стучало где-то в голове, он почти физически ощутил, что она вот-вот вцепиться ему в спину.

«Кому она это крикнула?! Кому? Ко…»

Теперь и в деревне завыли собаки.

Максим всё же споткнулся и грохнулся на гравий, разодрав не только колени, но и ладони. Острая боль пронзила его конечности, но он вскочил опять, только сейчас осознав, что свою поклажу он бросил у леса.

Костлявая рука старухи вцепилась ему в плечо с необычайной силой, заставив его заверещать.

— Я тебя научу манерам, щегол, — пообещала ему ведьма, выдохнув кошмарный смрад ему в ухо. Дыхание её было ледяным и нисколько не сбилось, будто она и не бежала за ним, а просто переместилась в это место.

Максим рванулся вперёд; вражеские пальцы вцепились в его футболку, она панически затрещала. Он сбился с шага, но снова припустил, ворвавшись в деревню, как спринтер. Лужа, на которую он наступил ещё поутру, всё ещё была тут, и он пронёсся по ней снова.

— Зря бежишь, некуда тебе спрятаться! Я же сказала: не убежишь и не скроешься!

Голос старухи внезапно стал отдаляться — она остановилась.

«Я успел, успел», — судорожно подумал Максим и оглянулся — ничего не смог с собой поделать.

Старуха действительно стояла, теперь едва различимая в темноте, только теперь у неё появилась компания: рядом стояла лохматая собака, здоровенная.

— Взять его! — скомандовала старуха, и животное поднялось на задние ноги. И это последнее, что Максим увидел, прежде чем броситься на самый ближний дощатый забор. В какой-то страшный момент он просто повис на конструкции, беспомощно заболтав ногами, но потом смог подтянуться.

Страшное рычание неслось за ним, как порыв ураганного ветра, а потом сменилось жутким клацаньем челюсти.

Максим плюхнулся на землю, и весь мир на мгновение перевернулся к верху тормашками, но, подскочив, он даже не смог понять, в чьём дворе находится. Увидел только два поблескивающих глаза настоящей собаки, испуганно забравшейся в свой балаган и жалобно поскуливавшей.

Жуткое чудовище снова зарычало, и оглянувшись, парень встретился взглядом с огромной лохматой махиной, повисшей на заборе. Это уже вовсе не напоминало собаку.

— Взять его! — хрипло крикнула старуха где-то за забором.

Максим опять пустился наутёк, забежав вглубь двора.

Чудовищная тварь топотала попятам, слабо рыча. Парень ворвался в кучу белья, висевшего на бельёвой верёвке, запутался, рванулся в сторону, откинул рубаху, хлестнувшую ему по лицу.

Зверь тоже запутался, судя по звуку.

Максим добрался до следующего забора, полез на него и ощутил, как тяжёлая когтистая лапа несётся за ним. Но схватить она его не успела, он свалился, как мешок.

Острая боль пронзила плечо — падение оказалось очень удачным, прямо на острый камешек. Сердце трепыхалось в груди, как загнанное животное… Но никто не спешил прыгать за ним и откусывать голову.

Он поднял её, огляделся: улица, залитая лунным светом, показалась незнакомой. До слуха донёсся заливистый детский смех…

Максим стал подниматься, прислушиваясь: точно, смеялись дети. Несколько малышей от души радовались чему-то… И он пошёл на звук.

Вскоре к смеху прибавился надсадный скрип, и он понял, что это такое, ещё даже не дойдя до поворота. Скрипела карусель. Та самая, которую он видел, когда возвращался от остановки.

Жуткий испуг навалился на него с новым неистовством, но парень продолжил идти туда, как под воздействием магнита. И через десять шагов вывернул к карусели.

Взошла, как выяснилось, яркая луна, осветившая ярко-красную карусель, несущуюся по своей оси с огромной скоростью. На каждой сидушке восседал ребёнок… И все они смеялись безостановочно, до хрипоты. Через какое-то время стало казаться, что их смех будто записан на плёнку, настолько он неестественно и жутко звучал.

— Где я? — прошептал Максим, оборачиваясь в поисках ответа. Когда же он снова взглянул на карусель, то содрогнулся от ужаса: дети превратились в окровавленных карликов с растрёпанными волосами. Смеялись они по-прежнему, только смотрели уже не друг на друга, а на парня, поднимали маленькие пальчики. Указывали на него.

«Я ТЕБЯ ПРОКЛЯЛА!» — раздался чудовищный шёпот у Максима в голове, и он отчаянно закричал, крепко зажмуривая глаза и зажимая уши руками.

— НЕТ! — заорал он в ответ. — МНЕ ВСЁ ЭТО СНИТСЯ! ЭТО НЕ ПО-НАСТОЯЩЕМУ!

Старуха рассмеялась в голове с явной убедительностью.

Максим выпрямился, посмотрел на опустевшую карусель — карлики уже стояли рядом с ней, кто-то из них вытащил огромный нож.

«ТЕБЕ НЕКУДА СПРЯТАТЬСЯ, — продолжала шипеть она, — МЫ ТЕБЯ ВЕЗДЕ НАЙДЁМ!»

И будто в подтверждение её слов на перекрёстке из-под земли полезли руки. Вполне себе человеческие, судорожными движениями отбрасывающие комья земли в стороны.

Максим истошно завопил — опять — и кинулся опрометью. В какие-то несколько секунд он понял, что даже если ведьма зашвырнула его в некое измерение, или ещё какое место, оно очень напоминало дедовскую деревню, значит, его дом должен стоять где-то поблизости.

Он бежал, пока ноги двигались, отчётливо слыша, как гогочут и улюлюкают карлики, злобно бегущие за ним. Парень уличил момент, когда бежал к своему двору, обернулся: они продолжали бежать за ним, и теперь их стало в два раза больше. В отдалении за ними хромала длинная чёрная фигура, вылезшая из земли на перекрёстке.

Максим даже и не понял, как увидел очертания родного дома, и просто заорал:

— ДЕД! ПОМОГИ! ДЕД!

Он с размаха ударился в ворота и тут же отлетел назад — заперто на засов.

— ДЕД! ДЕД!

Парень перемахнул через палисадник и в первую секунду ударил по ставням — окно, конечно, тоже было закрыто, а только потом догадался распахнуть их. Забарабанил в потухшее стекло… Никакого ответа.

«ОН ТЕБЯ НЕ СЛЫШИТ!» — проорала старуха в его голове.

Карлики подобрались близко — Максим слышал, как они кровожадно гогочут. Он понял, что выхода нет, поэтому залез на завалинку и саданул локтем, вынося стекло с жутким звоном и дребезгом. Повезло, что окно здесь было одинарное, старое, не современный стеклопакет.

Рама, как выяснилось, отгнила окончательно, поэтому провалилась внутрь дома, Максим поспешил за ней, полез по брёвнам стены, поскользнулся, покатился вниз.

Карлики неистовствовали прямо за спиной, он слышал топот их ножек, и когда ему удалось опять забраться на подоконник, один из карликов запрыгнул ему на хребет.

Жуткий смрад гнили тысяч трупов ударил ему в нос, заполнил всё вокруг. Гадкие склизкие руки с маленькими пальчиками вцепились ему в шею. Оказалось, что карлик весил, как бидон с песком, поэтому он покачнулся назад, отчаянно вцепившись пальцами в косяк. Фаланги взорвались болью.

Карлики хихикали уже рядом, сразу около Максима. Он взбрыкнул, боднул головой того, что его оседлал, и сшиб с себя. Новый заскочить не успел — Максим уже перегнулся через подоконник, перевалился и ухнул в непроглядную темноту.

Всё мгновенно стихло. Парню показалось, что он очутился в каком-то тёмном и сыром помещении, но, подняв голову, убедился, что дома у Платона Егоровича…

Карлики затихли, исчезли, Максим стал подниматься, и понял, что окно, выбитое им, не просто целое, а даже закрытое ставнями.

«Что тут происходит?! — судорожно и отрывисто подумал Максим, поднявшись медленно. Всё тело у него болело, ноги тряслись. Это ему, определённо, не показалось.

Шаркающие звуки раздались со стороны кухни, и сердце парня, только успокоившееся, тут же подскочило и понеслось галопом. Он прижался спиной к стене и глядел в чёрный прогал кухни, из которого доносился приближающийся звук. Через секунду там замаячила уродливая, отвратительная фигура старухи. Она заглянула в комнату, куда попал Максим, и теперь посмеивалась.

— Я тебя прокляла, — повторила она хрипло. — Тебя ничего не спасёт. Я тебя предупреждала.

Какая-то шальная мысль, проскочившая в уме парня, сообщила ему о том, что надо просто извиниться перед ней. Если бы она хотела убить его, давно бы это сделала. Потому она просто стремиться довести его до отчаяния… И эта мысль прогнала ужас, охвативший его душу. На смену ему пришла новая вспышка ярости.

— Да пошла ты, карга старая! — процедил он. — Я тебе сейчас ещё и по башке настучу.

В этот же момент в ставни забарабанили — глухие тяжкие удары посыпались сразу по всем окнам. Со скрипом ставни начали открываться, удары застучали по стёклам… Максим подбежал к тому же окну, через которое он оказался в доме, и увидел, как та фигура, что шла за карликами, не только пришла сюда, но и размножилась.

Он видел чёрные лица с закатившимися глазами и спутанные грязные волосы. Мертвяки колотились в окна. Сорвали пару ставней с жутким скрипом, от которого мороз снова побежал у парня по коже. Оглянувшись, он не заметил никакой старухи.

Канонада продолжалась; некоторые поплелись к крыльцу, стали восходить по ступеням, опять заколотили, но уже в дверь.

«Если они стучат, значит, сами войти не могут», — подумал Максим, сотрясаясь от ужаса.

И тут в своей спальне закряхтел дед, тяжело пробуждаясь ото сна. Покашлял.

— ДЕД! — заорал Максим и бросился в его спальню через кухню, сшиб табурет, а затем и стол, жуткий грохот разорвал воздух в клочья. — ДЕД! СМОТРИ, КАКАЯ ЧЕ…

Слова замерли у него на губах: в спальне окно к этой секунде тоже было открыто, и лунный свет хорошо освещал старуху, которая стояла около поднимающегося со скрипучей кровати Платона Егоровича… Она положила ему на плечо костлявую руку и что-то шептала в ухо.

— Ты чего тут устроил? — глухо и медленно проговорил старик. — Я тебе сейчас покажу, щегол!

Дед поднялся, покачиваясь, будто пьяный. Старуха подле его левой руки азартно захихикала и потёрла ладони. Столетние суставы затрещали, как китайский фейерверк.

Максим начал отступать… Снова оказался на кухне в промозглой полутьме. Старик шёл прямо на него, вытянув руки перед собой, как слепец, и дрожащими пальцами старался найти своего внучка.

— Я тебе покажу, — повторил он. — Ты ещё пожалеешь…

Щегол же всё же наткнулся на опрокинутый стол и невольно остановился. Старик же тут же рванулся к нему, издав утробный булькающий звук. И в следующее мгновение пальцы его всё же уцепились за горло внука…

Лютый ужас пронзил Максима насквозь, он вплотную оказался лицом к лицу со своим дедом, и только сейчас увидел, что глаза у того закатились. Он будто лунатил, но сжимал попавшее под пальцы горло крепко.

— Будешь ещё траву мять, сволота такая?! Удавлю, козёл!

Внук понял, что дед не шутит, и со всего маху сверху рубанул своими руками по старому дедовскому захвату… Тот ослабил хватку, и Макс вырвался, подхватив табуретку, на которой несколько часов назад ещё ел сухари, запивая горьким чаем.

— Получай, нечисть! — заорал парень и грохнул предметом мебели старика прямо по голове. Тот свалился замертво с глухим безжизненным треском. В шкафах лязгнули тарелки.

Дверь в дом со скрипом открылась… Но мертвяки не лезли, они орали оттуда разными голосами: и мужскими, и женскими, и детскими. И утробно-звериными.

Максим зажал покрепче свою табуретку, даже не обратив внимания на дёргающегося на полу Платона Егоровича, вынес кухонное окно, и выпрыгнул на улицу.

Во дворе оказалась огромная трава — пырей нарос чуть ли не по грудь…

Козёл ел траву уже здесь, но, увидев, десантировавшегося подростка, прекратил своё занятие и с любопытством воззрился на него.

Максим же поднял табуретку снова:

— Пропусти меня, или я тебе устрою! — заорал он не своим голосом.

Козёл, впрочем, не смутился, а просто поднялся на задние ноги. Парень в него швырнул своё орудие и не глядя побежал прочь, снова добравшись до забора.

Теперь улица кишела толпой разных чудищ… Тут были и гигантские пауки — один сросся с другим по примеру сиамских близнецов; и скелеты в оборванных и истлевших лохмотьях. И мохнатые звери, похожие на собак, но стоявшие на двух ногах. И все они ждали, как Максим окажется среди них снова.

— Живым меня не возьмёте! — заорал он и перепрыгнул через забор, побежал по улице. Открылось второе дыхание!

Толпа рычащих и воющих существ рванулась за ним, гадостно улюлюкая. И в этот момент, в совершенно непроглядной тьме, ибо луна куда-то скрылась, он увидел свет. Тёплое жёлтенькое пятнышко… Свет горел в доме Геннадия Ивановича, их соседушки.

Максим из последних сил ринулся туда… Толпа его настигала, оглушительно вереща. Он увидел, как хромые и безрукие монстры с огромными челюстями на месте голов, заходят с другой стороны, пытаются отрезать его от дома, где в одном окне были открыты ставни и горел свет.

Дом какое-то время упорно не хотел приближаться, но через двадцать шагов Максим всё равно добежал до него. Хоть твари и обступили его со всех сторон, но парень на это не обратил внимания — подскочил и забарабанил в стекло.

Геннадий Иванович появился почти сразу — от здоровенного мужика мало что осталось… Он побелел и весь испуганно съёжился.

— Пустите меня! Откройте дверь! — заорал Максим.

Мужик в окне лишь неспешно и испуганно покачал головой… И сильные косматые лапища вцепились в Максима со всех сторон, потащили его прочь.

— Ведите его ко мне, ребята! — хрипло визжала старуха поблизости. — Тащите!..

Наутро в посёлок явилась следственно-оперативная группа из оперативника Собакина, следователя Глазова и участкового с приятной фамилией Мёдов. Они приехали по факту убийства Платона Егоровича, которому собственный внук раскроил голову табуреткой, а потом выбил в доме окно и принялся долбиться к соседям…

Мёдов единственный, кто был местным, и знал, что съехавший с катушек подросток, бегающий на четвереньках по высокой траве, блеющий и пытающийся наесться пыреем, и испуганный верзила Геннадий точно чем-то связаны… Но Глазов не придал этому значения.

Пока санитары в красных костюмах из психиатрической лечебницы пытались уложить подростка на носилки при содействии Собакина, Мёдов увидел, как согбенная старуха в коричневой юбке отчитывает какого-то школьника около заброшенной развалившейся карусели, заставляет его поднять только что брошенный на землю фантик от конфеты, а потом смотрит в их сторону…

От её взгляда Мёдову стало не по себе, и он поспешил отвернуться, надеясь, что она исчезнет, как только он посмотрит туда ещё раз… Подобрав удачный момент, участковый снова коротко глянул через плечо.

Старуха стояла ближе, неотрывно наблюдая за ними.