Кариозные монстры

Солидная металлическая табличка гласила: «Лаборатория генной инженерии». В сочетании с тяжелой стальной дверью и ламинатом на полу она производила бы впечатление серьезного и важного учреждения, если бы не бумажный листок, приклеенный чуть ниже. На нем красовалась чуть видоизменённая надпись: «Лаборатория Диогенной инженерии» и рисунок с бочкой. Судя по ногам, торчащим из бочки, Диоген как раз был дома.

На обе таблички с недоумением смотрел человек в черном пиджаке. Во всем его облике, начиная с прилизанной прически и до черных лакированных ботинок, чувствовалось: менеджер. Причем из солидной фирмы, где сотрудники наверняка не позволяли себе вольностей с названиями и титулами.

Ещё раз взглянув на бочку с Диогеном, менеджер толкнул дверь. Оттуда на него тут же обрушился водопад звуков — гудели приборы, в чайном уголке болтали лаборантки, непрерывно звонил телефон, кто-то бегал туда-сюда по коридорам.

Он повернулся в указанном направлении и наткнулся взглядом на высокого человека с черными пушистыми усами. Котов тоже заметил растерянного посетителя.

В кабинете Котова гость явно чувствовал себя лучше. Здесь не было никаких научных приборов, стояли шкафы с документами и несколько компьютеров. Совсем как в офисе.

Котов кивнул. Ещё бы — эта фирма производила половину косметики в стране.

Котов нахмурился и начал теребить в руках ручку. Человек в черном пиджаке, заметив это, вытащил из портфеля пачку документов и протянул ее учёному.

Учёный последний раз попытался сопротивляться:

И ушел. А Котов, шепотом проклиная собственную податливость, остался рассматривать техническое задание. Долго вздыхал и перечитывал, делал заметки на полях.

На следующий день в лаборатории было шумнее обычного. Над новым проектом смеялись, возмущались, перечитывали, ругали потерявших последний разум коммерсантов. Больше всех кипятился Серёга Романов, которому Котов и поручил заниматься разведением «монстров».

Вскоре новости о необычном проекте облетела весь институт. Учёные — по сути своей большие дети, как же не обрадоваться, когда принесли новую игру! Да ещё и платить за неё собираются.

После недолгих поисков в интернете выяснилось, что главные вредители — это стрептококки и стафилококки. Просто шарики, ничего монстрообразного. Скучно!

Олечка обиделась и надула губки. А это было уже опасно для окружающих.

Она задумчиво почесала нос гидрофобным карандашом. Воображение быстро нарисовало ей амёбу, перекатывающуюся на своих ложноножках по полу. Как ни странно, картинка получилась забавная.

Покривившись и поохав, Олечка согласилась.С торжественной осторожностью она взяла соскобы зубного налета сначала у себя, а потом и у Серёги. Потом — у ещё одного сотрудника, потом ещё одного... На всякий случай. Через час перед ней выстроилась шеренга пробирочек с зубным налетом с одной стороны, и шеренга людей, жаждущих выяснить, зачем кому-то понадобились их зубы — с другой.

Серёга тем временем штудировал электронные справочники. Вскоре выяснилось, что амёб надо выращивать на бактериальной среде Робинсона. Перетряхнув все запасы в кладовки и едва не пролив серную кислоту на Олечкины новые туфли, энтузиасты выяснили, что нужной среды нет. Точнее, что вообще никаких бактериальных сред нет и не предвидится. При мысли о том, что надо будет смешивать все компоненты самому, Серёга стал примерно такого же цвета, как сухой порошок пептона.

Через час девять ровненьких чашек Петри сверкали розовой средой, а Олечка тщательно размазывала по ним свежеполученный материал. Как раз тогда, когда заканчивала самую последнюю, в комнату вошел Серёга. Лицо его не предвещало ничего хорошего.

Судя по Олечкиному выражению лица, она начала думать о том, оправдают ли её за нанесение тяжких телесным повреждений. Серёга на всякий случай отступил назад.

Через двое суток поверхность агара покрылась разноцветными колониями. Кого тут только не было! Колонии белые, прозрачные, розовые, желтые... Вот только ни одной амёбы так и не попалось. Серёга посмотрел на эту красоту и тут же испарился куда-то из лаборатории.

Появился снова он только к вечеру, с маленьким пластиковым контейнером в руках, на лице блуждала загадочная улыбка. Прежде, чем Олечка успела открыть рот, он извлек на свет две пробирки с мутноватой жидкостью.

Серёга глубоко вздохнул и проникновенно посмотрел на неё.

Итак, исходный материал нашелся. Но амёбы, какие бы они ни были, кариозные или нет, продолжали оставаться микроскопических размеров. Одноклеточные организмы вообще не сильно стремятся к росту. Абсолютный рекордсмен — водоросль ацетабулярия, которая может дорасти до трех сантиметров. Но этого для рекламных целей все равно не хватит. Всю следующую неделю Олечка и Серёга провели в раздумьях о том, как бы заставить амёб расти. Идеи, которые приходили им в голову, становились с каждым днём все безумнее. То ли накачать их фактором роста (каким?), то ли заставить накапливать питательные вещества, то ли запретить делиться...

Последняя идея неожиданно оказалась не такой уж и безумной. В самом деле — достаточно обработать клетки цитохалазином и все!Он блокирует деление, но не митоз. Раз — и многоклеточный организм готов! Этот план понравился даже Котову.

Зато не понравился амёбам. Если цитохалазина было достаточно для того, чтобы вызвать нарушение митоза, то все простейшие гибли. А при малых дозах клетки многоядерными становиться отказывались.

Серёги в этот момент в лаборатории не было, поэтому Олечка успела попробовать слить несколько амёб и убедится в том, что дохнут они ещё лучше, чем от цитохалазина. Как раз тогда, когда она уменьшала дозу, прибежал Серёга с ворохом новых идей и ванильным мороженым. И то и другое для Олечки.

Но план был куда проще — открутить массу амёб на центрифуге. Самые тяжелые осядут вниз, а среди них наверняка отыщется несколько неразделившихся. Этот эксперимент повторяли пять раз, а росли амёбы по Олечкиному настоянию рядом с ультрафилетовой лампой — для того, чтобы мутации происходили чаще. И успех не заставил себя ждать — вскоре в пластиковых пробирках плавали хоть и маленькие, но вполне различимые глазом беловатые комочки. Искуственный отбор вскоре можно было прекратить — многоклеточные амёбы начали пожирать тех, кто ещё предпочитал одиночный образ жизни.

Теперь Олечка и Серёга проводили по полдня за микроскопом. Новые организмы все больше и больше становились похожими на какой-то отдельный вид живых существ, началась специализация клеток. Теперь амёбы формировали круглый шар, пустой изнутри, клетки, находящиеся снаружи, ловили бактерий, а те, кто находился внутри, обеспечивали размножение колонии. Время от времени, часть этих клеток подвергались апоптозу, причем таким образом, чтобы от большого шарика отделился маленький кружок, который отправлялся в свободное плавание и тоже становился шаром.

Серёга методично продолжал отбирать самые большие колонии, но вскоре процесс застопорился. Больше шести миллиметров шарики расти не хотели — им элементарно не хватало питания. Даже когда их стали сажать практически в бульон из бактерий, амёбиусы (как их окрестили) подтянулись в росте на какой-то миллиметр, на этом все кончилось.

Олечка последнее время занималась другим экспериментом и к амёбам возвращалась время от времени.

Инфузории новым организмам по вкусу не пришлись, зато слопали всех бактерий, которые плавали в растворе и едва не погубили самую большую и красивую колонию. Потом в меню побывали хлореллы, эвглены, ещё какие-то простейшие, чье название Серёга забыл уточнить... Бесполезно. В лучшем случае амёбиусам было все равно, в худшем — они проигрывали конкуренцию за пищу. Цитохалазин не произвел на них никакого действия, даже в тех дозах, которые раньше были смертельными.

Зато неожиданно вкусным оказался куриный бульон, который Серёга залил в колбу (в пробирках новых питомцев уже не держали — надеялись, что вырастут). На нем колонии подросли ещё на миллиметр и начали как-то особенно активно плавать.

Наступила пятница. Олечка, залив подопечных новым бульоном, уже собралась уходить, как ей вдруг пришла в голову новая мысль. Из всех веществ, которыми генные инженеры пользуются, самое опасное — бромистый этидий. И опасен он потому, что мутаген. А это же как раз то, что надо!

Она осторожно набрала в стеклянную пипетку темно-оранжевый раствор и капнула каплю в колбу с амёбиусами. Потом, для верности, ещё одну.

Чуть позже в лабораторию зашел Серёга. Как ни странно, в его голову тоже забрела мысль о том, что надо бы увеличить число мутаций. Но вместо этидия он выбрал циклофосфамид и от души накапал его в колбу. Потом ещё включил ульрафиолет — чтобы уж наверняка.

Утро понедельника ознаменовалось пропажей колбы с амёбиусами. То есть, нет, колба не пропала, она разбилась и лежала на полу в лужице дурнопахнущей жидкости с беловатыми ошметками.

Дело бы так и кончилось возврату к предыдущим экспериментам, если бы не вмешался форс-мажорный фактор. Этот фактор имел четыре лапы, один хвост, множество усов и один очень голодный желудок.

В соседнюю комнату из вивария принесли клетки с мышами, а на вожделенный запах вслед за учеными через незакрытую дверь прошмыгнул уличный кот. Он трусил по коридору, предвкушая вкусную трапезу, как вдруг натолкнулся на Нечто. Грязно-белое, похожее на комок риса, оно медленно ползло по коридору, оставляя за собой мокрый след.

Кот подошел поближе и принюхался. Неведомое чудо пахло совершенно незнакомо. Он осторожно потрогал белый комок лапой и тут же на всякий случай отскочил. Нечто продолжало ползти, не меняя направления. Издав боевой клич, кот кинулся на незванного гостя, но тут же отскочил назад, отчаянно мяуча — белая слизь попала ему в глаза. Амёбиуса спасла Олечка, которая вовремя оттащила хищника от добычи.

Через неделю в кабинете Котова состоялось неочередное собрание. Он сам, Серёга, Олечка, знакомый менеджер и еще двое человек смотрели на большой поддон с куриным бульоном, в котором ползали туда-сюда пять белых шариков с ладонь величиной.