Картахена

Вереница кибиток, покрытых пылью и грязью дороги, приближалась к Картахене. Кочевые дома, как их называли местные, были похожи на расписные коробочки. Они были украшены цветными флагами, лоскутами ярких тканей и узорами, выведенными краской над деревянными дверьми. Лошади, везущие эти домишки, были худыми, но с косами в гриве. Стройными рядами двигались и люди, шедшие рядом с животными. Они были смуглыми, одетыми в яркие шляпы и заношенные цветастые платья. «Богемцы», «Гитано», «Ромы» — они носили множество имен с гордостью, присущей королям. Когда шумный табор остановился у главных ворот Картахены, город мгновенно замер в тревожном ожидании.

Местные женщины поспешили позвать детей по домам, словно бы им что-то угрожало. Из каждого окна доносились крики:
— Густаво, домой, немедленно!

Ласита… Камила… Доминго… Кука… Лопе… Лало… Силар… и десятки других.

— Уже встречают нас, — недовольно буркнул смуглокожий мальчик с худым лицом. Он обращался к своему другу, более пухлому цыганёнку, который босоного шагал в полметра позади. — Наверняка соберутся у окон и будут глазеть, как на чумных.

Он сердито сунул руки в карманы чёрных шаровар и хмуро дунул на угольно-чёрную челку, упрямо спадающую на его пронзительные зелёные глаза. Пусть он и выглядел совсем мальчишкой, в его худом лице с высокими скулами уже читалась странная серьёзность. Он был похож на скелет с всклокоченными волосами: угловатые локти выпирали на тонких ветках рук; треугольный острый подбородок и впавшие щёки завершали его образ. Крупные ступни, словно приделанные от какого-то взрослого, не подходили к его спичечным ногам, с квадратными коленями.

— А по мне, они, как птицы, воркуют, слышишь, Лачо? — пухлый мальчик по имени Сильва остановился, поднеся ладонь к уху и закрыв глаза, будто наслаждаясь мелодией городских криков.

Сильва был полной противоположностью Лачо. Его чёрные вьющиеся волосы росли и закурчавливались на макушке, а крупный нос придавал лицу добродушное, но немного комичное выражение. Широкие ладони, крупные плечи и заметный животик делали его невероятно уютным, особенно на контрасте с другом.

— Глупости это всё, — сердито отрезал Лачо, не оборачиваясь. Его взгляд устремился прочь от города, к холмам и луговым просторам, видневшимся слева от городских ворот. Город казался ему мрачным. В его воображении Картахена напоминала старого зверя — израненного и усталого, но всё ещё опасного. Узкие улицы, заваленные мусором и опавшими листьями, извивались, будто змеи, уводя путников всё дальше от солнечного света. Одинокие, отстранённые люди, не видящие ничего за пределами своей выгоды, перетекали по ним, словно сытые тупоносые рыбы — молчаливо и вальяжно. Он видел это десятки раз в каждом новом городе.

— Знаешь, — сказал Сильва, пытаясь отвлечь Лачо от мрачных мыслей, — говорят, что здесь каждый камень что-то помнит и что-то скрывает. Это очень старый город…
— Старый и ненавистный, — буркнул Лачо, бросив быстрый взгляд на Сильву. — Здесь нас никто не ждёт, Сильва. Даже не подумаю туда идти. А ты, того и гляди, скоро совсем прирастёшь тут, прямо посреди площади деревом станешь! Вон, уже смотри, по ногам муравьи побежали. Они скоро и муравейник на тебе построят! — Лачо пнул камень в деревянные ворота города и рванулся прочь.

Услышав о муравьях, Сильва дернулся — он терпеть не мог насекомых. Осмотрев свои ноги и шаровары, он даже заглянул под рубаху из жёсткого сукна, чтобы убедиться, что никаких муравьёв на нём нет. Бросив грустный взгляд на городские ворота, скрывавшие за собой целый ворох впечатлений, он поспешил догнать Лачо, который уже мчался далеко вперёд.

Лачо никогда не был похож на других ребят. Жизнь уже успела оставить в его сердце незаживающую рану. Он никогда не знал свою мать, а отец, Барон, был тем, кто решал, как дышит табор. Во всяком случае, Барон утверждал, что именно он — отец Лачо, и никто не смел усомниться в его слове. Барон принёс его младенцем из ниоткуда и отдал старушке-Хаселите, назвав своим сыном. Хаселита уже заботилась о единственном живом родственнике — мальчике Сильве. Он остался сиротой после смерти матери при родах. Поэтому второй младенец её нисколько не испугал. Юный Лачо был принят с любовью. Однако, как и все здесь, даже когда он подрос, он не задирал нос из-за каких-либо мнимых титулов.

Прежде всего ему прививали, хотя и безуспешно, чувство ответственности за тех, кто жил рядом. Ведь однажды именно ему придётся решать, что лучше для большинства. Во-вторых, ему старались привить умение держать слово, данное другу или врагу, — вот и вся наука. Считать он не умел, писать не умели даже те, кто его учил. Поэтому все жизненные уроки он получал либо из подслушанных разговоров, либо из собственного ощущения, что является «плохим» или «хорошим». Мелкая кража, например, считалась совершенно обыденным делом.

Однако сейчас Лачо стремительно шагал вдоль городских стен, не останавливаясь, чтобы подождать друга. Он никогда не любил останавливаться в городах — правила, законы и осуждающие взгляды горожан его раздражали. Зачем останавливаться в городе, если уже к вечеру можно было бы остановиться у реки, слушать, как звучат гитары у костра, и любоваться черным небом, испещрённым звёздами.

С трудом дыша, Сильва пытался угнаться за Лачо. Он бежал, изредка оглядываясь на густую зелень весеннего луга. Лето вот-вот обрушится на этот маленький городок, и лишь солёный ветер с моря принесёт прохладу. Ходили слухи, что весь испанский флот стоял там.

— Лачо! Ла... Лачо! — Сильва задыхался, крича на бегу и хватаясь рукой за бок.
— Давай, шевелись! — крикнул Лачо, не замедляя шага. Он только ускорился, словно ускользая от всего, что его окружало. — Бежим к морю, Сильва! Бежим!

Желание Лачо убежать всегда удивляло Сильву. Разве можно так отчаянно пытаться уйти как можно дальше от табора, от людей, от самого себя? Бесчисленное множество раз они терялись во время остановок: в лесу, в пещерах, в городе. Каждый раз они возвращались и получали суровые выговоры от Хаселиты. Но, несмотря на это, Лачо никогда не оставлял попыток исследовать новые места, а Сильва всегда оставался рядом с другом. Он решил быть рядом с Лачо в тот день, когда Барон исчез.

Барон был для Лачо всем. С самого детства мальчик заискивал перед отцом, желая хоть на миг остаться рядом, попасть под его взгляд. Этого крупного и высокого цыгана с оливковой кожей, квадратным подбородком, курчавой бородой и белыми прядями в чёрных волосах любили все. Лошади ели у него с рук, мужчины, даже старики, уважали его и считались с его мнением. А о женщинах и говорить нечего: каждый раз, уходя и возвращаясь, Барон неизменно приносил Хаселите яркие юбки и шёлковые платки, оставленные очередной красоткой, сбежавшей поутру, пока никто не видел. Хаселита по-матерински журила его за ухо и целовала в бровь, принимая «трофеи». Табор наполнялся радостью и покоем, когда Барон в блестящей кожаной жилетке возвращался со своих «вылазок».

Но в один миг этого всего не стало. Барон просто ушёл и больше не вернулся — ни через день, ни через неделю. Мужчины искали его. Они отправлялись в города, находившиеся в двух днях пути от табора, чтобы узнать, не попал ли он за решётку. Но в тюрьмах его не было. Женщины обыскивали ближайшие леса, на случай, если его похитил зверь или разбойник, но и там не находили и следа.

Лачо провёл две недели в горячке, а затем сбежал. Его нашли почти ночью в глухом лесу, бледным и осунувшимся, спящим под деревом. Сильва поклялся себе, что с того дня никогда не оставит Лачо одного. Он следовал этому решению и был неразлучен с другом, словно тень. Это радовало и огорчало старушку Хаселиту. «Держитесь друг друга, храните друг друга, как самих себя, мальчики!» — говорила она, беспокоясь и молясь за их будущее, ведь она была уже не молода. Мог ли Лачо оценить такую преданность Сильвы? Вряд ли. Но Сильва чувствовал себя счастливым, когда они вместе отправлялись исследовать округу, и ещё более счастливым, возвращаясь в табор.

Сейчас же Лачо был на удивление весел. Он бежал, смеялся и, казалось, радовался жизни. Тёплый летний день щедро заливал луга солнечным светом; стрекот кузнечиков и шорох травы сливались в единый хор, словно приветствуя их беззаботное веселье. Запах вздувшихся упругих колосьев, переспевающих в полях, облаком поднимался в долине. Они мчались, ведомые ветром и солнцем, к узкой иссиня-черной полоске моря.

Внезапно радостный смех Лачо оборвался. Он резко остановился, устремив взгляд пронзительных зелёных глаз куда-то вдаль.

Сильва, решив, что друг просто ждёт его, позволил себе немного замедлить бег и отдышаться.
— Лачо? — с трудом произнёс Сильва, ощущая во рту металлический привкус и тяжесть, заполняющую лёгкие. Он посмотрел в ту же сторону и увидел огромную серую башню, возвышающуюся над деревьями. Её верхушка была ещё не достроена. Строительные леса обвивали её, как костлявые пальцы, а на самом верху что-то неясное трепетало на ветру — то ли тряпка, то ли птица, запутавшаяся в верёвках.

— Что это? — с трудом выдавил из себя Сильва, но ответа не последовало.
Лачо напряжённо вглядывался, прикусывая кожу на левом указательном пальце. Его глаза вдруг широко распахнулись. Он переступил с ноги на ногу и приложил ладонь ко лбу, чтобы защитить глаза от солнца. Внезапно он рванулся вперёд, бросаясь к «башне».
— Лачо?! Куда ты опять?! — вскрикнул Сильва, всплеснув руками. В ответ Лачо разразился криком — не тем весёлым, каким обычно звал друга, а пронзительным воплем ужаса, от которого у Сильвы по коже побежали мурашки.
— ЧЕЛОВЕК! Сильва! Там человек!

Лачо мчался через траву, ловко обходя камни и перепрыгивая через щепки и доски, оставленные рабочими. Его громкий крик продолжал звенеть у Сильвы в ушах. Встревоженный и растерянный, Сильва почувствовал, как ладони мгновенно вспотели, а ноги, словно утратили твёрдость, став ватными. Его воображение тут же нарисовало страшные картины — повешенного, безжизненного, как кукла на ниточках, болтающегося на верёвках. Призывные крики Лачо вернули его к реальности. Слова, казалось, доходили до него сквозь воду, и он заставил себя сделать шаг, затем ещё один. С каждым движением Сильва словно возвращался из забытья. Вскоре два силуэта мчались к недостроенному маяку через поле, заросшее травой по пояс, один за другим.

Когда он догнал Лачо, тот уже карабкался по разрозненным помостам, перепрыгивая с одного на другой и подтягиваясь на балках. Вблизи силуэт сверху оказался меньше, чем взрослый. Ребёнок? Карлик? Застрявший висел лицом вниз, немного раскачиваясь от порывов ветра. Его лицо частично скрывал сползший вниз жилет, только часть щеки и шеи ярко-красного цвета торчали наружу. Руки свисали безвольными плетьми ниже головы, а ноги формировали «арабскую четвёрку» — одна нога была подвешена, а другая согнута в колене.
Запаха разложения не было, поэтому Лачо попытался поймать свободный край верёвки, перекинутой через колесо, закреплённое на балке выше. Вероятно, эта конструкция использовалась рабочими для подъёма грузов. Сильва посмотрел на вспухшее красное лицо подвешенного, скрытое жилетом, и представил, что под красивой тканью скрывались вывалившиеся из открытых глазниц покрасневшие глаза и взбухший сиреневый язык, занимающий весь рот. Такую картину он когда-то давно видел, но не мог вспомнить, где именно. В тот же миг его мысли прервал какой-то сдавленный бульк, и ему показалось, что тело, раскачиваемое морским бризом, начало шевелить пальцами.

— Сильва! — крикнул Лачо, ловко подтягивая тяжёлую верёвку и заставляя незнакомца раскачиваться, издавая при этом какие-то невнятные звуки. — Он ещё жив!

Незнакомец вдруг хрипло закричал, стараясь схватиться за Лачо. Лачо, инстинктивно отскочил, вдруг услышав хруст. Балка с громким треском надломилась и полетела вниз, прямиком на Сильву. Пролетев в нескольких сантиметрах от него, колесо подъёмного механизма рухнуло в траву, а следом за ним – толстая верёвка.

Сильва не успел испугаться и окрикнуть друга, когда тот выглянул вниз со своего небольшого помоста.
— Ну как там? — сдавленно выдохнул Сильва, его голос дрожал, как и руки.
— Жив!
— А... второй?

Лачо скрылся обратно, осматривая спасённого. Его лицо уже не было таким пунцовым, теперь можно было точно сказать, что это просто мальчишка. Он лежал на помосте, не шевелясь; смешная стрижка «под горшок» и дорогие туфли из дублёной кожи выдавали в нём городского. Лачо быстро приложил ухо к груди мальчика, его глаза слегка прищурились в ожидании. Сильва стоял внизу, переминаясь с ноги на ногу. Он отчаянно надеялся, что они пришли вовремя, что это не просто очередное бесполезное усилие.

— Дышит, — прошептал Лачо, в его голосе звучала смесь облегчения и усталости. — Но еле-еле… Нам нужно снять его отсюда! — крикнул он немного громче.

Сильва кивнул, не зная, что сказать. Всё происходящее казалось ему странным, словно они участвовали в какой-то игре, не зная правил. Он снова взглянул на маяк, и на мгновение ему показалось, что тени, отбрасываемые угасающим солнцем, будто ожили; ухмыляясь, они медленно ползли по земле, заключая всех присутствующих в свои объятия.

— Сильва! — снова крикнул сверху знакомый голос, отрывая его от раздумий. — Там слева лестница! За кустом! Сможешь поднять?

Сильва осмотрелся и действительно заметил торчащие из кустов ножки лестницы, очевидно, наспех сколоченной рабочими. Он попытался поднять её, но она никак не поддавалась. Пыхтя, он попытался зайти с другого края, но упрямая деревянная конструкция не желала шевелиться.

— Не идёт, Лачо! Никак! — пыхтя от натуги, ответил Сильва.
— Погоди меня! Сейчас попробуем вместе! — Лачо оставил спасённого на помосте и, словно маленькая обезьянка, быстро спустился на землю.
— Давай на счёт три: ты тянешь, я толкаю, — предложил он, схватившись обеими руками за неотесанные ножки лестницы и готовясь считать.

— РАЗ!

— ДВА!

— ТР-Р-РИ!!

Изо всех сил Сильва потянул лестницу. Казалось, она весила столько же, сколько вся эта башня, и не приподнималась ни на йоту. Но мгновение спустя огромная деревянная гусеница, изгибаясь и дрожа, нехотя протянулась до самой вершины и с грохотом опустилась на леса, едва не пружиня обратно на землю. Волна дрожи прошлась по мальчишечьим рукам. Они переглянулись: у обоих на лбу выступила испарина, а лица светились.

Неизвестный, видимо, придя в себя от грохота, осторожно выглянул вниз.

— ПОЛУЧИЛОСЬ! — одновременно закричали они, ударяя в ладоши. Лачо только собирался подняться по лестнице, как заметил, что очнувшийся обеими руками крепко сжимал верхний край лестницы, словно раздумывая — скинуть ли их сразу или подождать, пока Лачо поднимется повыше.

— Спускайся! — крикнул Лачо — Мы подержим лестницу!

Несколько секунд ответа не было. Лачо и Сильва переглянулись. Лачо фыркнул носом и уже собирался лезть наверх, как вдруг сверху послышался звук. Неизвестный выглянул из-за края помоста и, уже не такой красный, крепко взявшись дрожащими руками за перекладины, пошатываясь, стал спускаться. Медленно он достиг такого расстояния, на котором Сильва, так как он был выше Лачо, смог дотянуться до него рукой и придержать за лодыжку.

— Вот так, почти всё! Давай! — приободрял его Лачо, сжимая перед собой руки в кулаки.

Когда же, наконец, тот практически слез, Сильва просто снял его с лестницы, опуская на землю. Он был похож на тощего запуганного зверька: чёрные волосы острижены под горшок, волоски ровные, один к одному. Голубые глаза в обрамлении пышных ресниц, как маленькие птички, некрасиво жались друг к другу на горбинке носа. Мальчик был невысоким и худощавым, его ноги все еще дрожали, однако он держался наигранно, очевидно, подметив поведение кого-то из взрослых, только вот всё время смотрел в пол.

Оказавшись на твердой почве, он представился, совершенно по-взрослому, пожимая их смуглые ладошки в занозах.

— Грелоччи... Грелоччи Совенти... — его голос был хриплым и слабым, как будто он не говорил уже много дней. — Спасибо... — драматично добавил Грелоччи.

— Лачо, а это мой друг Сильва, — сказал Лачо, толкнув локтем в мягкий бок скромно стоящего друга, и принялся разглядывать спасённого, как новую интересную вещицу.

— Вы не просто спасли меня... — продолжил Грелоччи, понуро опуская голову и вжимая её в плечи, — ...вы спасли жизнь сына и наследника капитана городской стражи Ченсо Совенти. Но... — Грелоччи вдруг запнулся, его лицо, только что алое, стало бледным, словно вся кровь покинула тело на миг.

— Но что? — настороженно спросил Лачо, прищурившись и стараясь понять, о чём тот говорит.

— Я прошу вас... никому не говорить об этом... особенно моему отцу. — Грелоччи попытался выпрямиться, но его страх и смущение были очевидны.

Сильва, заметив это, шагнул вперёд и мягко положил руку на его плечо.

— Не волнуйся, — его голос звучал ободряюще. — Мы никому не скажем.

Лачо с хитрой улыбкой смотрел на Грелоччи.

— Слушай, наследник Совенти, — сказал он, ехидно усмехаясь, — тебя ведь тоже не просто кто-то спас! Я — Лачо, сын Барона.

И без того бледное лицо Грелоччи стало ещё более призрачным. Он наконец поднял глаза и посмотрел на своих «спасителей» с удивлением и страхом.

— Ц... цыгане? — выдохнул он, изучая потрёпанную одежду и грязные руки своих спасителей.

— Именно так. И я спасал тебя не потому, что ты мне что-то должен. Я просто захотел помочь. Но знай, никто в этом городе не поверит, если я расскажу, как всё было. Ваши местные нас и так не жалуют. И именно поэтому я не собираюсь ни перед кем рассыпаться.

Грелоччи молча кивнул, и в его глазах промелькнуло смущение, смешанное с благодарностью.

— Кто бы вы ни были... — наконец произнёс он более уверенно и радостно, — вы спасли мне жизнь. И это делает вас достойными моей дружбы. — Он шмыгнул носом так неуклюже, что его возвышенный образ сразу же рассыпался вдребезги. Сильва и Лачо переглянулись, почувствовав, как их сердца согреваются от этих слов. Но в глубине души каждый из них знал, что этот день изменил всё.