Картина Куинджи

Глобин издали почувствовал, что дверь иго квартиры заговорена, так, что никто, кроме хозяина войти не сможет. Сам Глобин дверей никогда не запирал, у него и замков не было, и ключей не бывало. Но раз заперто, значит кто-то влез и сидит.

Глобин толкнул дверь в полпальца, вошёл. Так и есть, сидит Мармедион. Да и кому ещё в доме сидеть, Все остальные знакомцы во дворе обождут, чтобы разговаривать тихо и ласково. А Мармедион ласково не умеет, он считает себя самым могучим чародеем и может только приказывать.

— Ты где был? — произнёс Мармедион таким тоном, словно собрался зачитывать приговор схваченному преступнику.

Вообще-то Мармедион не был для Глобина никем, обычный, совершенно посторонний колдун, но, считая себя самым могучим чародеем из всех, когда-либо существовавших, он считал возможным говорить таким тоном с кем угодно. Тем более, это касалось Глобина, который вообще не был волшебником, даже самым ничтожным.

Вообще-то на вопрос можно было не отвечать, поскольку никакого волшебства ещё не творилось, а Глобин не был обязан Мармедиону покорностью, но всё же Глобин ответил:

— Я гулял.

— Значит, ты гулял, вместо того чтобы с трепетом ожидать, не захочу ли я зайти к тебе? Мне пришлось торчать тут, ожидая, пока ты нагуляешься.

— Я не знал, что ты собираешься ко мне. Ты мог бы предупредить о своём приходе заранее. Я свободный человек и могу гулять когда и где захочу.

— Что-то ты слишком много себе позволяешь. Где ты посмел гулять без моего разрешения?

— Я был в музее. Там открылась выставка Архипа Куинджи. Собралась невероятная толпа народа, мне пришлось ждать битый час, пока я смог попасть внутрь.

— Ты что-то врёшь. У тебя на полке полно альбомов, так неужто там нет альбома этого самого Куинджи?

— Есть, как не быть.

— Ну так сидел бы дома и любовался им безо всякой очереди.

— Одно дело альбом, совсем иное — подлинная картина.

— Врать-то не надо. Уж я-то знаю: у современных альбомов совершенно точная передача цвета. Даже я не могу сходу найти разницы.

— Разница не в цвете, а в психологии восприятия.

— Подумаешь, какой-то мазилка. Да что он значит? Меньше, чем ничего, а корчит из себя фигуру. И ты ему подпеваешь. И вообще, где ты где таким словам научился? Кто позволил? Немедленно забудь! Ты должен не рассуждать, а покорно внимать моим речам.

— Которым?

— Вот чёрт! Я хотел что-то сказать, но пока сидел, ожидая тебя, то забыл что…

— Ничего страшного. Если там было что-то нужное, то вспомнишь.

— Он ещё меня утешает, мерзавец! Каждое моё слово — бриллиант, и ты не смеешь думать, что там могло быть ненужное!

Глобин отлично знал, о чём собирался говорить чародей, вернее, не о чём, а зачем. Сама тема разговора не имела никакого значения, важно было говорить хоть о чём-то.

Все жители города, соседи Глобина или живущие вдалеке, были в той или иной степени чародеями, и один Глобин не владел даже самой простецкой магией. Он был подобен глухонемому слепцу среди людей, владеющих всеми органами чувств. Казалось бы, у него не было ни одного шанса выжить, однако его берегли и даже любили все, кроме Мармедиона, который не любил никого. Но даже Мармедион не мог обойтись без Глобина.

Колдуны, вечно занятые спорами и суровыми разборками друг с другом, остро нуждались в возможности посидеть и поговорить ни о чём, зная, что собеседник не может проникнуть в потайную суть разговора. Друг с другом им приходилось каждую секунду быть начеку, сражаться за свою свободу, а рядом с Глобиным можно было отдыхать. Колдовать в отношении Глобина не смел никто, даже Мармедион, ведь это значило выступить против всего города разом, а на это даже Мармедион не решался. Угрожать он мог сколько угодно, но не более того, так что лишённый силы Глобин чувствовал себя в полной безопасности.

Слушать ругань в отношении себя, Глобин был готов, но сейчас Мармедион затронул человека, перед чьим талантом Глобин преклонялся, и стерпеть такое было нельзя. Глобин продолжал спорить, хотя и понимал, что вразумить дурака невозможно. Дураки вообще не вразумляются, особенно такие могучие.

— Психология восприятия — главное, когда смотришь на живописное полотно. Не все это понимают, и почти никто не способен выразить эту мысль простыми словами. Гляньте, что пишут господа, называющие себя критиками. Куры кудахчут разумнее: «Ах, как хорошо! Кудах-тах-тах как чудесно!» И ни единого слова по сути дела. Но Архипу Ивановичу в этом плане необычайно повезло. О его картине «Лунная ночь на Днепре» написал статью не кто-нибудь, а Дмитрий Иванович Менделеев. Там и можно прочесть, сколь важна психология зрительского восприятия.

Мармедион замолк на несколько секунд. Глобин понимал, что чародей спешно ищет возражения против сказанного. Наконец, что-то нашёл…

— Дурить меня вздумал? Какой из Менделеева критик? Он водку изобрёл и таблицу во сне увидел, а ты ему Куинджу подсовываешь. Сидел бы да помалкивал.

— Водки Менделеев не изобретал, — отчеканил Глобин, презрев запрет. — Докторская диссертация «О смешении спирта с водой» посвящена разработке теории сольватации и не имеет никакого отношения к производству спиртных напитков. А что касается знаменитого сна, то Менделеев так много думал о периодизации элементов, что и сон ему должен был сниться на эту тему. Кстати, первое издание таблицы в журнале «Русского химического общества» совершенно непохоже на то, что печатают в учебниках. Менделееву приснилась треугольная таблица, в верхнем углу которой стоит водород, а снизу собраны тяжёлые металлы, известные к тому времени.

— Ты, по-моему, переучился, вот у тебя башка и стала треугольной.

— Зато ты вовсе не учился. Сидел в классе и сбивал взглядом мух под потолком.

Это было запредельное оскорбление. Никогда ничего подобного Глобин себе не позволял. Но сейчас, когда Мармедион взялся оскорблять любимого художника, смолчать не было возможности. Оставалось смотреть, попытается Мармендион убить негодяя или смирится, проглотив, что ему было сказано.

Багровая краска схлынула с лица колдуна.

— Отлично, — сказал Мармедион почти ласково. — Я это запомню, и ты будешь наказан очень скоро. Сиди здесь и не вздумай никуда уходить. А я, тем временем, схожу на выставку твоего любимца и заберу там картину… как она… «Лунная ночь на Днепре» — да? Я повешу её в своей спальне.

— Человек, забирающий себе общее достояние, называется вором, — проговорил Глобин, глядя в лицо колдуна.

— Я это тоже запомню, и тебе будет очень больно вспоминать свои слова. Но это потом. Сначала я возьму тебя за ухо, приведу к картине, и ты подробно, по пунктам, объяснишь мне, в чём состоит психология восприятия этого пейзажика. Ты будешь показывать самые лучшие места, а я стану прижигать их папироской. Гляди, тебя уже корёжит. Ты думал, я начну прижигать тебя? Нет, главное мучение не в этом. Я буду мучить картину, а ты станешь терпеть. Не правда ли, я отлично придумал? Это тебе наказание за то, что ты вздумал иметь своё мнение и хамски высказывать его.

— Только попробуй, — прохрипел Глобин.

— Я и пробовать не стану, я всё сразу делаю набело. Ты тут сиди, а я пошёл. Кстати, с собой покончить не пытайся, не получится.

Мармедион вышел, против обыкновения не хлопнув дверью.

Глобин сжал виски ладонями. Боль стучала там, не давая и секунды передышки.

Неужели Мармедион действительно попытается исполнить свою угрозу? Конечно, Мармедиона никто и никогда так не оскорблял. Но у Глобина больше не было сил терпеть выходки чародея. Взрыв назревал давно, и вот теперь он произошёл.

Был в этом деле ещё один момент, о котором не знал никто, кроме Глобина. Ничтожный бездарь, не способный даже зажечь взглядом стеариновую свечку, на самом деле был изощрённым магом, перед которым бездарностями оказывались все колдуны, сколько их было в городе. Но Глобин никогда и никому не давал почувствовать своей силы. Когда что-то происходило по его воле, даже самые пронырливые колдуны не могли ничего заподозрить и полагали, что просто так сложились обстоятельства. А обстоятельства в эту минуту складывались против самонадеянного Мармедиона.

Сейчас он заявился к себе домой и начал приводить в порядок спальню, куда собирался за ухо затащить Глобина. Мармедион опрометчиво полагал, что никто в целом мире не знает, где его берлога. Как же, Глобину это было известно давным-давно, просто он никогда не заглядывал туда. Но теперь следовало следить за каждым шагом неприятеля.

Как абсолютное большинство колдунов, Мармедион терпеть не мог заниматься уборкой или позволять, чтобы это делал кто-то другой. Дом его напоминал свалку, и притащить сюда Глобина чародей пообещал сгоряча. Уж больно захотелось повесить здесь на стену украденное полотно.

Конечно, Мармедиону не пришлось подметать пол или бегать к мусоропроводу, чтобы вывалить всевозможный мусор. Для таких дел существует волшебство, надо лишь захотеть, чтобы в доме стало чисто. Раз! — и исчезла сваленная в угол груда тарелок с заскорузлыми остатками чего-то недоеденного, два! — пропали рассованные повсюду чашки, набитые изжёванными окурками, три! — чистый пол заблестел, как натёртый воском. Кровать сама по себе застелилась свежим бельём, затхлая вонь сменилась сосновой прохладой. Конечно, всё это могло произойти и раньше, но Мармедион не нуждался во сне, он валялся на кровати, не снимая сапог, курил и задумывал что-нибудь скверное, для чего чистота была бы только помехой.

Глобин следил за недругом, не вмешиваясь. Пусть займётся делом, это бывает полезно. Встревожился лишь когда в стене напротив кровати возник крюк, на который негодяй собирался повесить украденную картину. Значит, ничего Мармедион не передумал, и пришла пора вмешиваться. Кстати, а на выставке картины тоже висят на таких крюках? Надо будет глянуть.

Глобин мысленно перенёсся на выставку, прошёлся вдоль картин. Любоваться ими при помощи волшебства не имело смысла, это было подобно перелистыванию отпечатанных репродукций. Глобин лишь расставлял невидимые сторожки, чтобы никто из собравшихся волшебников не вздумал протянуть кощунственную руку и коснуться полотна. Порой вспоминал свои ощущения, когда он вживе стоял здесь. Вот совсем небольшое полотно, ничуть не похожее на «Лунную ночь». Называется оно «Берёзовая роща». Экскурсии непременно останавливаются рядом, не больше, чем на полминутки. экскурсовод скороговоркой объявляет, всякому, что Куинджи не только ночь может живописать, но и свет ему тоже подвластен. Так-то оно так, да не совсем. Как и обещано, на картине видим берёзовую рощу. Белые стволы притягивают взгляд, подтверждая слова музейного работника, алея уходит вдаль. Солнца не видно, но весь пейзаж залит полуденным светом.

А дальше следует то, о чём не скажет ни один чичероне. Беглый взгляд этого не увидит, но если вглядываться в изображение пристально, то становится понятно, что полдень уже миновал, и ярчайший свет напоён чернотой близящейся ночи.

Глобин простоял перед «Берёзовой рощей» не меньше, чем перед «Ночью на Днепре» и не мог ответить, какой из шедевров поразил его сильнее.

Наверное, кто-то из искусствоведов понял, что говорит художник, потому что картины были повешены в одном небольшом зале, причём не рядом, а друг напротив друга, так что ночь вглядывалась в полдень.

Кто знает, не попади Глобин на выставку, он не сорвался бы во время встречи с Мармедионом, а молча выслушал бы все гадости, что изрекал чародей. Но теперь, что сделано, то сделано, раскаиваться Глобин не собирался.

Усталые посетители бродили по залам, больше всего народу толпилось буфете. Глобин тоже забрёл туда, подумал, не взять ли ему с блюда эклер, в этот момент понял, что Мармендион закончил уборку и собирается уходить. Нетрудно догадаться, куда.

Через мгновение Глобин был в спальне злого колдуна. Мармедион как раз готовился исчезнуть, чтобы объявиться на выставке. Он наложил на себя мощное заклятие, чтобы никто из собравшихся волшебников не мог его заметить и понять, что он делает.

Глобин усмехнулся и, ухватив Мармедиона за ворот толстой куртки, поднял его и повесил на удачно вбитый крюк. Картина получилась просто замечательная, можно было прижигать её папироской.

Кажется, Мармедион пытался что-то колдовать, но о каком колдовстве может идти речь, когда оказался в руках мага стократ сильнейшего.

До пола Мармедион не доставал сантиметров пятнадцать. Слезть с крюка без помощи волшебства он не мог, а магические способности к нему не вернутся, пока не спадёт заклятие, которое Мармедион наложил на себя сам. Интересно, сколько же времени ему так висеть? — два дня, сурово. Иной человек мог бы и умереть за это время, но у Мармедиона здоровья на десятерых, он выдюжит. Будет висеть, лупить в стену пятками, голосить, что есть мочи. Кто его услышит? — заклятие наложено на совесть. А Глобин за два дня придумает, как избавить город от такого бедствия, каков Мармедион.

— Ты пока повиси, подумай о жизни, — сказал Глобин так, чтобы Мармедион услышал, а затем, так и не показавшись подвешенному, перенёсся домой.

Спальня у Глобина тоже не блистала чистотой, и Глобин взялся за уборку, уж больно не хотелось быть похожим на наказанного чародея. И, в параллель неспешным делам, думал:

Дмитрий Иванович Менделеев день и ночь мучительно размышлял о периодизации элементов, известных в ту пору.Спрашивается, что ему могло присниться кроме треугольной таблицы, помещённой в «Журнале русского химического общества»? А что может привидеться во сне Глобину после всех перипетий сегодняшнего дня? Чтобы ответить на этот вопрос, вовсе не надо творить чудеса. Этой ночью Глобину приснятся десятки и сотни картин, которые хотел бы, но не успел написать Архип Иванович Куинджи.