Карьера Натальи Муратовой

Москва встречала ноябрь мокрым снегом, который превращался в серую кашу под колёсами машин.

Наталья Муратова сидела на заднем сиденье такси, вжимаясь в продавленный дерматин, и смотрела, как дворники методично расчищают лобовое стекло. Ритмичное шорканье убаюкивало, но спать нельзя: скоро общежитие, душ, подкраситься и бегом на собеседование.

Девятнадцать лет — возраст, когда кажется, что жизнь только начинается и все ошибки можно исправить. Даже такие сомнительные поступки, как ночь в гостинице «Интурист» с пожилым иностранцем.

Таксист, пожилой армянин с усталыми глазами, покосился в зеркало заднего вида:

— Девушка, вы ночью спали? Глаза красные.

— Спала, — соврала Наталья. — Просто линзы натёрли.

Она вспомнила, как ещё вчера вечером стояла у витрины «Берёзки» на улице Горького. За стеклом, как за стеклом аквариума, лежала иная жизнь: чешское стекло, финские сапоги, японские магнитофоны. И телевизор «Сони» — крошечный, с ладонь величиной, но цветной. Настоящий цветной телевизор, который можно поставить на тумбочку в общаге и смотреть, смотреть, смотреть...

Денег у Натальи не было даже на обед в студенческой столовой, не то что на валютный телевизор. Но смотреть не запрещалось.

Она и смотрела, прижимаясь носом к холодному стеклу, пока за спиной не раздался голос с лёгким акцентом:

— Нравится?

Наталья обернулась.

Перед ней стоял пожилой мужчина в дорогом пальто с каракулевым воротником. Лицо имело странную особенность: черты казались одновременно европейскими и восточными, возраст определить было трудно: то ли шестьдесят, то ли восемьдесят. Глаза смотрели внимательно, но без назойливости.

— Любуюсь, — ответила Наталья с вызовом. — У нас в стране любоваться не запрещено.

— Разумеется. — Мужчин улыбнулся уголками губ. — Меня зовут... Зовите просто Иностранец. Я здесь часто бываю. Хотите, подарю вам этот телевизор?

Наталья фыркнула. Она читала достаточно газет и знала, чем заканчиваются такие предложения.

— Комсомолки за телевизор не продаются. И даже за автомобиль, тоже.

Иностранец рассмеялся, но не обидно, а скорее одобрительно.

— Вы меня неправильно поняли, юная леди. Я хотел поговорить с вами об истории вашей страны. Я интересуюсь ею так же, как вы. И мне многое непонятно.

— А что непонятного? — удивилась Наталья искренне. — В учебниках всё есть.

— Неужели? — Глаза иностранца блеснули. — А мне кажется, многие факты из истории вашей страны хорошо переписали. Знаете, как переписывают черновики, чтобы получился чистовик?

Наталья пожала плечами. Спорить с иностранцем о политике не входило в её планы.

— Мне только девятнадцать, — сказала она. — Свою жизнь я помню, а что было раньше — знаю только из школы и из книг.

— А хотели бы увидеть и почувствовать всё это самостоятельно? — Иностранец смотрел на неё с непонятным выражением. — Не по учебникам, а по-настоящему?

— Было бы занятно. — Наталья улыбнулась невольно. — А как?

— Ну, вот покупаем этот телевизор, поднимаемся ко мне в номер, и я покажу вам кое-какие интересные видео. Обещаю, ничего предосудительного. Просто разговор и фильмы.

Сама не зная почему — то ли от усталости после сессии, то ли от тоски по чему-то большему, чем общага и столовая, — Наталья согласилась.

Ночь в номере «Интуриста» пролетела как один миг.

Иностранец действительно показывал какие-то странные документальные ленты: хроники войны, кадры парадов, записи речей. Но изображение было каким-то объёмным, почти живым. Наталья чувствовала запах пороха, слышала гул самолётов, ощущала морозный воздух сорок первого года.

— Это какой-то новый формат? — спросила она, протирая глаза.

— Очень новый, — серьёзно ответил Иностранец. — Сделан на заказ.

Под утро Наталья задремала в кресле.

Приснилось что-то тревожное: снег, кровь, женский крик. А когда открыла глаза, то в номере было пусто. Только пепельница с одним окурком и телевизор «Сони» на столе.

И записка: «Это вам. Настоящая история требует жертв. Увидимся».

Телевизор Наталья брать не стала — побоялась.

Выскочила в коридор, потом на улицу. Холодный воздух ударил в лицо, приводя в чувство. Часы показывали половину восьмого утра. Собеседование у профессора Дементьевой в десять. Надо успеть в общагу на Ленинские горы, привести себя в порядок.

Денег в кошельке оставалось ровно на такси. Ни копейки на обеды. Но выбора не было.

И теперь она ехала в этой продавленной машине, слушая мерное шорканье дворников, и думала: а был ли иностранец? А был ли телевизор? Может, всё приснилось?

Такси вывернуло на Ленинградский проспект. Впереди замаячил мост. И вдруг — удар, скрежет металла, оглушительный звон разбитого стекла. Грузовик, вылетевший на встречную, нёсся прямо на них.

Наталья не успела даже закричать. Только увидела лицо таксиста, искажённое ужасом, и чёрную решётку радиатора, занимающую всё небо.

А потом темнота. И запах. Странный запах: карболки, скипидара, йода. И далёкий гул, похожий на грозу.

«Значит, я жива», — подумала Наталья и попыталась открыть глаза.