Касаясь пустоты

Как найти командный центр — я знал. Странное чувство: память вроде пустая, но технические знания всплывали мгновенно, как будто неосознанные рефлексы. Стоило задуматься, как открыть массивную дверь командного отсека — и я уже знал ответ. Руки двигались увереннее, чем мысли.

Я осторожно подплыл к консоли у двери, ладонь сама легла на панель доступа. Одновременно где-то на дне сознания всплыла мысль: дверь можно открыть и удалённо… Под кожей руки слабо мигнул огонёк импланта, экран панели доступа мигнул, мягко вспыхнул зелёным и выдал знакомый мне номер:

EG-BLK-ALX-03122183.

ДОСТУП РАЗРЕШЁН.

Массивная дверь разошлась в стороны с тихим, глухим шорохом, и я «влетел» внутрь. Командный центр встретил меня тишиной большой машины, которая ещё жива, но сильно измотана. Пахло холодным металлом и старым воздухом. Там, где корпус охлаждался сильнее, на ребрах каркаса висели крошечные шарики конденсата — прозрачные капли, дрожащие от тонких вибраций корабля. Одна сорвалась и медленно утекла в сторону, вытягиваясь в тонкую нить блестящих шариков. Это было плохо, может где-то закоротить.

Помещение было просторным — слишком большим для одного человека. Корабль был явно рассчитан на гораздо больший экипаж.

На мостике располагалось несколько ложементов — глубокие кресла-коконы, закреплённые на шарнирных конструкциях, которые могли поворачиваться в любом направлении, даже вверх ногами, если это вообще имеет значение в невесомости. Над каждым — закреплённые «дуги» экранов, вокруг — кольца интерфейсов, ручки, тактильные сенсоры. Всё это было создано не для красоты, а для работы — для хаоса, в котором экипаж когда-то умел жить.

Где-то тихо гудели стабилизаторы атмосферы. Потоки вентиляции лениво гнали по отсеку мелкие предметы — прозрачную упаковку, болт, жёлтый стикер с грозным «НЕ ВЫКЛЮЧАТЬ», знать бы ещё откуда он отклеился. Всё это плавало, как медленные рыбы в аквариуме.

— Капитан на мостике, — сухо сообщил искин корабля.

Я только хмыкнул. К тому моменту, что я капитан этой посудины, я уже смирился. Вот только знать бы ещё, кто я сам такой. Один лишь серийный номер, каким бы внушительным он ни выглядел, ничего не объяснял.

Экраны вокруг ожили, как будто корабль сам вздохнул. Светодиодные панели набрали яркость разгоняя полумрак. Центре мостика всплыла трёхмерная навигационная голограмма.

Чёрная Птица находилась в пятистах астрономических единицах от Земли, в Облаке Орта, на гиперболической траектории со скоростью около пятисот метров в секунду. Формально — мы удалялись от Солнца, примерно со скоростью сверхвукового самолёта. Однако в масштабе Солнечной системы — настолько медленно, что понадобятся столетия, чтобы эти «пятьсот метров в секунду» сложились во что-то по-настоящему значимое.

Фактически — корабль дрейфовал и уже давно. Один из вспомогательных экранов честно подтверждал: Гиперболический дрейф — 645 ДНЕЙ.

Пятьсот а.е. — это почти трое суток задержки связи с Землёй. Если связь вообще возможна. Что мы здесь, чёрт возьми, забыли? Или… что я забыл? Я же капитан. Из интереса я вывел на экран изображение с внешней камеры, командный центр да и корабль в целом иллюминаторов не признавал, чернота пустоты, знакомый рисунок созвездий, Пятсот а.е. слишком мало чтобы они серьёзно изменились. Покрутив наведение камеры, она нашёл солнце, на таком расстоянии просто необычно яркая звезда. Компьютер сверил спектр с эталонным и согласился - Сол.

Я подлетел к одному из ложементов, уже гораздо увереннее чувствуя тело в невесомости. Ремень сам мягко «поймал» меня магнитной защёлкой. Мимо медленно проплывала планшетка с треснувшим экраном — я поймал её ладонью. Экран ожил, но, как и большинство систем на корабле, показал только режим восстановления, данных на компьютерах не было.

Ложемент откликнулся. Вспыхнули два физических вспомогательных экрана, а поверх реальности в сознании развернулась полупрозрачная AR-интерфейсная сетка, настолько качественная, что я не сразу понял, что часть экранов не физические. Приоритетным модулем оказался список повреждений. Половина корабля была в жёлтых и красных индикаторах — жирные строки аварий, прорывы трубопроводов, списки отказавших модулей. Зато реактор был в полном порядке.

По левому порту большая часть абляционной обшивки, выгорела. Керамические плитки защиты частично разрушены. Что могло так серьёзно по кораблю ударить?

Откуда-то я знал, что Чёрная Птица покрыта такими плитками — они нужны и при пилотировании в верхних слоях атмосферы, и в космическом бою. Без них военному кораблю вражеская встреча гарантированно будет последней. А то, что EG-BlackBird корабль именно военный — у меня сомнений не возникало.

Я наугад попытался подключиться к сети дальней связи DSN — и снова получил ошибку роутинга. Но теперь хотя бы контрольный пункт показал: антенны целы. Не отвечает коммутатор и усилитель. Оба компонента вынесены наружу, на внешний контур корпуса. Придётся прогуляться в скафандре. Услужливый искин подсветил схему размещения запасных блоков и указал ячейки в хранилище.

Зеркало одного из прямоточных термоядерных двигателей тоже было расплавлено. Тут ремонтом не отделаешься. К счастью, двигатели спаренные и работать на одном корабль может, разве что профили разгона и торможения в два раза дольше. Запас топлива Гелия-3 и Дейтерия показывал 21,000 километров дельта v в больших круглых стандартных стотонных топливных баках ближе к двигателям, три бака были на месте один когда-то сброшен. Чёрная Птица — или Дрозд, как её называли русскоговорящие члены экипажа, — ещё была жива и могла куда-то полететь, понять бы только куда. Странно, конечно, что по-русски она «Дрозд», а по-английски BlackBird - Чёрная птица, но именно «Птица» казалось правильнее. Теплее. Живее. И да, «Птица» мне нравилось больше. Я задумался — а какие языки я, собственно, знаю? Мысль вызвала вкладку локалей, и с некоторым удивлением я понял, что… все. Основным стоял английский, остальные были в режиме автоопределения. Из интереса я переключился на японский и сказал: «Ittai nandayo kore» потом вернул настройки как были.

Наугад я запросил полётный манифест экипажа.

EG-BLK-ALX-03122183 — Капитан (Активен).

Компьютер сообщил очевидное.

— Компьютер… у меня имя-то хоть есть? — спросил я, вслух больше для того, чтобы услышать свой обычный голос.

— Большинство архивных данных повреждены. В прошлом вы обозначали себя как Блейк.

Имя мне не нравилось. Черная Птица, капитан… BLK - значит, как-то слишком прямолинейно. Второй блок цифр в номере — ALX… ну что ж, будем следовать установленной традиции.

— Компьютер, моё имя Алекс.

— Принято, Алекс, — спокойно отозвался искин.

Я пролистал дальше.

Корабельный манифест оказался… интересным. И да компьютер очень серьёзно подходил к обновлённому имени.

Алекс — Капитан. Статус: Активен.

EG-BLX-KRM-51822701 — Помощник капитана. Статус: KIA.

EG-BLX-NTR-77491266 — Навигационный офицер. Статус: KIA.

EG-BLX-HLD-99143002 — Тактический оператор. Статус: MIA.

EG-BLX-MED-44287319 — Бортмедик. Статус: KIA.

Я пролистал список, длинный, корабль предполагал тридцать человек полного экипажа. Погибли на миссии, пропали на миссии. Похоже, на борту действительно никого больше не было. Но здесь я ошибался. В конце списка значилась Алиса К. — Пассажир. Статус: Криосон.

Это было интересно, значит на корабле ещё кто-то есть. Экран мягко подсветил схему корабля, выделив район носовых отсеков. Зеленым контуром загорелся блок крио-капсул. Я какое-то время просто смотрел на эти буквы. Не экипаж. Не военный специалист. Пассажир. И она — жива.

***

Путь к криокамерам пролегал через центральный хаб. Чёрная Птица была кораблём модульной сборки — блоки, состыкованные друг с другом, соединённые переходными узлами, а где-то вдали — длинная ферма со спаркой термоядерных двигателей. Схему я помнил смутно, но знал одно: криоблок — самая экранированная часть корабля. Значит, туда и идти.

Искин услужливо подсветил в AR тонкую голубоватую линию маршрута, и я последовал за этой путеводной нити, проплывая по пустым коридорам.

Я миновал разгромленную столовую. Над столами, закреплёнными на стене под углом девяносто градусов, как будто кто-то пытался напомнить, где будет «низ», когда корабль войдёт в режим тяги, висели рассыпанными созвездиями пищевые пакеты и пластиковые контейнеры. Некоторые пустые, другие заросшие густой шубой плесени. Нужно будет здесь прибраться. На стенах виднелись следы прихватов для и магнитный набор для игры в дартс, как в него играть то в невесомости? Память о времени, когда тут кто-то ел, разговаривал, смеялся.

Климат-контроль здесь работал на полную мощность. Воздух стал заметно теплее, тяжелее, и влажность чувствовалась кожей. На металлических поверхностях уже собирались целые цепочки водяных бусин — капли конденсата дрожали, разбивались и снова слипались. Это было дурным признаком: слишком долго система балансировала на пределе.

Я уже собирался вернуться к мысли, что нужно будет вручную перенастроить климат, но машинально подключился к климат контролю удалённо, и тихий фоновой гул сменил тональность, капли по стенам начали уменьшаться, втягиваемые в магистрали регенерации.

Мимо меня проплыл пищевой брикет, лениво перекувыркиваясь. Я машинально поймал его — больше, чтобы проверить координацию, чем из интереса к пище, голода я не ощущал и положил в карман.

***

В жилых модулях царствовал беспорядок в каютах — открытые панели, сорванные крепления, где-то вылетевшие личные вещи медленно плавали в потоках вентиляции.
Капитанская каюта с уже знакомой табличкой EG-BLK-ALX-03122183 перед дверью оказалась не роскошью — укреплённой клеткой, у которой просто были стены помягче, чем у остальных.

Дверь открылась без паузы, и я сразу понял: здесь жил человек, который не умел расслабляться. Каюта была компактной, но перегруженной — не вещами, а следами жизни. Ни одна поверхность не была пустой. Поручни. Фиксаторы. Магнитные крепления. Закрытые шкафы, на дверцах которых кто-то жирно процарапал отметки — то ли даты, то ли победы, не понять.

В невесомости вещи не лежали — они зависали на орбитах. Нож медленно вращался рядом с койкой, словно спутник. Несколько металлических жетонов с всё теми же серийниками EG-BLK плавали по своим траекториям, подчиняясь потокам вентиляции. В прозрачном, аккуратно закреплённом контейнере лежала пара вытянутых старинных патронов с золотистыми или даже золотыми пулями — бессмысленный раритет, но явно важная для владельца реликвия.

И запах. Не человеческий — человеческого запаха здесь давно уже не могло остаться. А запах прожжённого металла, масла, старых медицинских расходников и холодной стерильной химии. Каюта пахла войной, даже спустя много лет. Может, дело было в оружии: вдоль стен висел небольшой арсенал. Пистолеты. Импульсные винтовки. Часть явно напечатанные, полевые, часть — серийные, с аккуратными заводскими клеймами. Я машинально снял один пистолет, проверил магазин, закрепил на поясе. Рефлекс сработал быстрее мысли.

Койка оказалась не постелью — усиленным ложем-коконом с дополнительными креплениями и магнитной «маской» виртуальной реальности, если сеть работает нужно туда будет заглянуть. На «потолке», который в невесомости был просто ещё одной стеной, висел странный предмет — напоминающий гигантский надувной спальный мешок из неуместно розового пластика, с креплениями во все стороны. Часть секций сдулись, и он повис обмякшей медузой. Назначение его я до конца не понимал, спать в нём смысла не было, невесомость самая мягкая постель, да и потребности во сне насколько я уже понял у меня минимальные, может сенсорная депривация?

Рядом с ложементом на стене висели фотографии. Женщина лет пятидесяти в военной форме и с наградами — строгий портрет, грубо вырезанный из какого-то буклета. На кромке вырезки угадывались слова:
«Генерал Мира Стоун приветствует…»
Сверху по изображению жирным маркером было написано: «Сука».

На стене тем же почерком размашисто значилось: «ОПЗ — идите к чёрту!»

Не ладились у капитана Блейка отношения с начальством. ОПЗ — EarthGov, основной орган земного правительства, курирующий внеземные операции и координирующий флот. Судя по количеству царапин и надписей, Блейк ненавидел их долго и последовательно. У генерала Миры Стоун вместо глаз были проколоты аккуратные дырочки.

Чуть дальше — другая фотография. Молодая девушка. Лицо крупным планом. То ли снимали с телескопической оптикой то ли просто очень близко. Красивое — по-земному живое. И испуганное. Или расстроенное. Снимок был странным, слишком личным. Кто эта девушка и чем она была важна для капитана, для меня?

На кровати был примагничен планшет. Я наугад попробовал его включить, ожидая увидеть привычный режим восстановления, но компактный компьютер ожил, мигнул идентификацией, узнал лицо, окончательно разрешая сомнения моя ли это каюта, и выдал запрос пароля, которого я естественно, не знал. Планшет аккуратно лег на прямоугольное крепление на униформе — очевидно, именно для него это место и предназначалось. Может быть, со временем пароль ко мне вернётся.

В душевой, которая была беззастенчиво совмещена с универсальным унитазом, для невесомости и редкой здесь гравитации, было на удивление чисто, только напротив сиденья на стене вырезано бранное слово.

Я посмотрел на зеркало в шкафчике, Я на секунду застыл перед небольшим зеркалом, встроенным в дверцу шкафчика. Посмотрел — и не сразу понял, кого именно вижу.

Лицо было… моим. Наверное. Слишком правильным, словно кто-то собрал человека по инструкции и тщательно проверил, чтобы получилось без изъянов. Чёткие скулы, ровная симметрия, ни шрамов, ни порезов. Кожа слишком гладкая, без мелких морщин, без следов времени. Не молодая и не старая, мне могло быть и двадцать и тридцать. Глаза. Вот они выдавали больше, чем всё остальное. Яркие, голубые незнакомые. В них не было усталости прожитых лет, не было накопленных эмоций, только глубокая, тяжёлая тишина. Я провёл пальцами по щеке. Кожа была тёплой, эластичной — слишком правильной.
Под пальцами ощущалась микровибрация — тихая работа внутренних систем, о которой сознание знало, но старательно не замечало. У виска, почти невидимый, оптический порт подсвечивался слабым инфракрасным светом, едва заметный, если не знать, куда смотреть. Волосы короткие, будто их стригли не из эстетики, а по регламенту. Не человек. Не машина. Что-то между.

Я машинально открыл шкафчик. Большинство предметов гигиены были аккуратно зафиксированы в ячейках — ультразвуковая зубная щётка в клипсе, бритвенный крем под ремешком, пузырьки с гелем пристёгнуты, как пассажиры перед взлётом. А вот остальное закреплено не было.

Из шкафчика сразу вылетели две ярко-оранжевые блистерные упаковки, отпечатанные штампом медотсека. Я поймал одну — оксикодон. Маленькие белые таблетки перекатывались внутри, глухо толкаясь в стенки блистера, как рыбы в слишком тесном аквариуме. С предупреждающей надписью “Не смешивать с алкоголем”. Даже без подсказки искина я знал: тяжёлая штука. Я повертел упаковки в руках. Что-то с капитаном было не так. Интересно, что у меня наркотики не вызвали особых эмоций.

Я долго смотрел на эту каюту.
На следы ярости.
На трофеи.
Наркотики.
На оружие.
На надписи.
На розовую «медузу».
На фотографию девушки.

И чувствовал глубокое, неприятное несоответствие.

***

До криоотсека я добрался минут через десять — задержался в оранжерее.

Это было единственное место на корабле, где часть стены была прозрачной, и через неё можно было видеть звёзды. На мой взгляд — совершенно лишнее окно: без стабильного искусственного освещения здесь всё равно ничего не вырастет. Блоки ярких полноспектральных ламп вокруг окна на это недвусмысленно указывали. Обычно гидропонику используют для свежих овощей и фруктов… но здесь с потолка тянулись огромные, разросшиеся в невесомости кусты конопли, уверенно вытеснив любую другую растительность.

Когда корабль ушёл в дрейф, гидропоника отключилась и кусты засохли, превратились в хрупкие серо-зелёные останки. Я осторожно коснулся одного — и листья рассыпались. И всё же индикаторы на панели управления горели зелёным. Сад можно было реактивировать, где-то в хранилище должны быть семена.

Прямо посреди этого засохшего «леса» было грубо, толстыми болтами, намертво прикручено кресло. Рядом с подлокотником, небрежно приклеенный липкой лентой, плавал прозрачный пакет с напечатанными на 3D-принтере трубками и пара зажигалок, а на стенах и потолке зияли вырванные датчики дыма — окончательный штрих к портрету. Кто-то здесь сидел, курил дурманящие листья и смотрел на звёзды через обзорный купол — единственный на всём корабле. На решётках вентиляции мёртвыми рыбами застыли пустые пакеты с этанолом для дезинфекции. В меню пищевых синтезаторов алкоголь не входил, но всегда можно было импровизировать с настройками фармацевтики медотсека.

Странное ощущение — смотреть на следы чужой жизни и понимать, что они, вероятно, твои.

Я не чувствовал стыда. Не чувствовал даже осуждения. Скорее… пустоту. Как будто это всё про кого-то ещё: кресло, вырванные датчики дыма, запах воспоминаний, которых у меня нет. Я задержался ещё на мгновение, словно пытаясь почувствовать хоть тень воспоминания. Но ничего не пришло.

Я развернулся и полетел дальше к криоотсеку.
Звёзды остались за спиной.

***

Криоотсек находился в носовой части корабля, под толстым слоем радиационной защиты. АР-навигация оказалась полезнее, чем я ожидал: к отсеку вёл неприметный технический люк в коридоре, мимо которого легко пролететь, если не знаешь, что ищешь.

Место оказалось тесным. Криокапсулы были собраны в пять барабанов по шесть штук, кольцом вокруг стола автодока. Некоторые секции давно не работали: контрольные экраны светились критическими ошибками, ругались на отказ систем жизнеобеспечения и утечки жидкого азота. Честно говоря, я почти не рассчитывал найти Алису живой, чего бы там ни утверждал корабельный манифест.

Но когда я подплыл к центральному пульту автодока, её капсула значилась исправной.
Температура стабильная: –196 °C.
Индикаторы статуса — жёлтые. Срок пребывания в криосне был намного больше рекомендованных трёх лет: Алиса спала все десять.

Я вызвал меню, подтвердил полномочия и запустил цикл ускоренного пробуждения.

Один из барабанов провернулся, и капсула выдвинулась к автодоку, окутанная облаками испаряющегося азота. Вентиляция загудела громче, вытесняя азот из воздуха: формально он безопасен, но в таком тесном отсеке легко отбирает кислород.

Её тело лежало открыто и беззащитно. Полностью обнажённое. Кожа мраморно-белая, с голубоватым холодным оттенком. Ярко-голубой криопротектор в линиях и магистралях просвечивал под пластиковым коконом, плотно облегающим тело. По поверхности кокона мгновенно начали расти иглы изморози. Лица не было видно из-за интубационной маски. Только ярко-рыжие волосы, свободно парящие вокруг головы, казались живыми и будто не замечали холода.

Криосон никакой не «сон». Это обратимая смерть. Капсула откачивает из тела кровь и замещает её раствором криопротектора. Кровь разделяется на клеточный компонент и плазму, каждая фракция охлаждается отдельно. Затем тело медленно охлаждается до температуры жидкого азота. Сейчас этот процесс шёл в обратном направлении. Минут тридцать ничего особенно интересного не происходило: на экране кривая температуры её тела медленно ползла вверх в целом совпадая с эталонной.

Я даже успел заскучать, достал из кармана пищевой брикет, который прихватил из столовой, и с неожиданным для себя удивлением поймал себя на том, что мне достаточно просто посмотреть на упаковку, чтобы считать матрицу данных.

Шестьсот калорий. Сахара, жиры, белки, витамины, суточные нормы потребления — всё аккуратно разложено по графам.

Сначала брикет показался абсолютно безвкусным — как несъедобная техническая масса. Но потом я залез в настройки… и отключил подавление голода и вкусовых сигналов.

Во рту взорвался вкус.

Не то чтобы рацион был особенно изысканным — сладкий, чуть солоноватый, с тяжёлым химическим послевкусием клубники. Дело было в другом: я никогда раньше не испытывал таких ощущений. И это было новым. Странным. Почти пугающим.

Одновременно я понял, что на самом деле очень голоден.

Система мониторинга глюкозы при этом оставалась в зелёной зоне и не видела угрозы — организм работал стабильно, как по инструкции. Голод был… не немедленной потребностью. Скорее — человеческой, частью меня.

И тут меня догнало: зачем у меня вообще есть ощущение вкуса? И почему оно по умолчанию было выключено?

Система между тем автоматически подсчитала калории и спокойно сообщила, что суточная норма восполнена. Оказывается, шестьсот калорий — всё, что нужно моим органическим компонентам. Насколько позволяла моя довольно специфическая память, людям требовалось раза в два-три больше. Но я всё равно ловил себя на мыслях о кулинарных принтерах в столовой. Есть оказалось удивительно приятным.

Тем временем тело Алисы нагрелось до четырёх градусов, и загудели помпы, откачивая синюю криожидкость. По трубкам заструился прозрачный физраствор вымывая остатки. Компьютер мигнул и выдал мне окно потокового анализатора клеточных компонентов крови.

На графике формировались два облака.
Одно — крупное — в левом нижнем углу: живые клетки.
Справа — два поменьше: мёртвые и умирающие в апоптозе.
График был помечен как Annexin V / PI.

Компьютер при этом честно предупредил: показатели повреждения клеточных компонентов выше нормы. В космосе нас каждую секунду прошивают элементарные частицы, ломая ДНК. Живые клетки её чинят. Замороженные — копят повреждения.

Поэтому из криосна, при всей его «обратимости», нужно выходить каждые года три, какими бы неприятными ни были эти процедуры чтобы восстановиться. Компьютер подсчитывал суммарную полученную дозу — около двух зивертов.
Если мы действительно провели десять лет в Облаке Орта, это был, по сути, отличный результат. Спасибо экранированию криоотсека. На такой дальности нас ничто не прикрывало — ни магнитное поле Земли, ни солнечный ветер. Только голая галактика за бортом. Доза около двух зивертов за десять лет почти удача. Можно было получить и втрое больше. Но прогноз он всё равно выдавал крайне неблагоприятный. Риск онкологических заболеваний в ближайшие пять лет — увеличен на восемьсот процентов. Общий прогноз неблагоприятный. Ввозможны стойкие нарушения костного мозга, анемия и ослабление иммунитета; вероятность катаракты, сосудистых и нейродегенеративных изменений; репродуктивные функции — под вопросом. Качество жизни: снижено. Рекомендуется постоянный медицинский мониторинг.

Мне вдруг стало любопытно: а что насчёт меня? Теоретически я тоже мог находиться здесь долгие годы. Узнать свою поглощённую дозу я не мог, но в том самом вкладке внутреннего интерфейса — там, где я впервые увидел собственный серийный номер и языковые настройки — была вкладка с дополнительными данными допуска.

Среди них значились и пределы радиационной устойчивости.

Цифра, указанная Hamamatsu Biotech (все права защищены), выглядела… неприлично большой. Восемьдесят зивертов допустимого накопленного облучения.

Дальний космос меня не тревожил вообще. Судя по этим характеристикам, я и в активную зону реактора могу заглянуть без особых последствий — правда, ненадолго. Неизвестные мне инженеры и биотехнологи из Hamamatsu явно создавали меня для глубокого космоса. И сделали… очень крепким.

Но тогда — что здесь делала Алиса?

Список модификаций в автодоке за исключением VR порта был пуст: насколько я понимал, она — обычный человек, может даже с земли, судя по развитой мускулатуре. Но она даже при лучшем раскладе, учитывая межзвёздный фон около зиверта в год, здесь не протянет и нескольких лет. Кто и зачем привёз её в место, где обычного человеку просто не выжить?

Ответ у меня был. Просто он мне очень не нравился.

Капсула между тем отфильтровала мёртвые клетки и восполняла объём крови. Тело Алисы из мраморно-белого стало фиолетово-синим. Насколько я помнил процедуру выхода из криосна — а она была забита до автоматизма — это считалось нормальным. Экраны переключились на ровные линии дыхания, ЭКГ и ЭЭГ.

Температура тела поднялась до тридцати четырёх градусов. Корпус прогонял по внутренним каналам тёплый воздух, испаряя влагу, собравшуюся при разморозке. Капсула короткими импульсами подавала эпинефрин, подгоняя сердце. Из стенок выдвинулись манипуляторы и начали непрямой массаж.

Запищали конденсаторы готовности дефибриллятора. Как бы это ни показывали в развлекательных VR-каналах, запустить сердце «с нуля» разрядом нельзя. Он может понадобиться позже — если начнётся вполне вероятная при этом фибрилляция.

— Вот откуда я это знаю? Сказал я зачем-то вслух, обращаясь то ли к неожиданным медицинским познанием или факту, что я не мог вспомнить ни одного развлекательного VR шоу кроме того что они существуют и Земля их включает в информационные пакеты DSN.

Синева постепенно уходила, кожа вновь становилась живой — тёплой, розовой. На ЭЭГ начала появляться мозговая активность: сперва разрозненная, без выраженных ритмов, но она росла и упорядочивалась. Пластиковый кокон распахнулся.

И я вдруг понял, что Алиса… очень красивая.
Собственно, это была первая женщина, которую я видел осознанно.

Минуту я просто смотрел на неё — на живое тело — пытаясь разобраться в странной смеси чувств, которую она во мне вызывала. Система отметила «крайне высокое возбуждение» и вежливо предложила подавление эмоций. Я мысленно ткнул в кнопку отмены. Я тебе подавлю.

Интубационная трубка тихо ушла от лица — и да, это была девушка с фотографии в моей каюте.

Может быть, она расскажет, что здесь происходит.
И кто я такой.

Алиса просыпалась тяжело. Её тело выгнулось дугой судорог, затем по всему телу прошла мелкая дрожь. Я на минуту отлетел к 3D-принтеру и заказал комплект одежды. Честно отметил про себя, что мне однозначно нравится смотреть на неё обнажённой… но после криосна ей будет холодно.

Капсула завершала цикл, выводя многочисленные трубки и датчики. Многие из них заканчивались толстыми иглами; проколы автоматически закрывались коллагеновыми пластырями, но капли крови всё равно висели в воздухе алыми бусинами. В завершение манипулятор с щелчком наклеил ей на плечо стимулирующей коктейль. Но всё равно ей будет плохо ещё несколько дней — как минимум.

Алиса открыла глаза.
Сначала — мутные, смотрящие сквозь меня. Потом взгляд сфокусировался.

Мы секунду просто смотрели друг на друга. В её глазах мелькнула тень узнавания.
А потом Алиса резко всхлипнула — и её прорвало. Она начала рыдать, содрогаясь всем телом.

— Боже… нет… — выдавила она. — Только не это!

***

При всём обилии справочной и технической информации, которой был забит мой мозг, у меня не было ни малейшего опыта — как вести себя с человеком, который тебя до ужаса боится.
Я понимал, как ремонтировать двигатель прямоточного термоядерного блока. Знал как читать данные клеточного анализа, схемы нейропротекции, тактику боя, сотни регламентов и процедур.
А вот регламента «что делать, если человек при виде тебя хочет исчезнуть» — у меня не было, Алиса меня явно узнала и ничего хорошего её реакция мне не сулила.

После первой истерики Алиса обмякла. Не сопротивлялась, когда я одевал её в ещё тёплую после печати одежду, только тихо повторяла:

— Нет… нет…

Я ловил себя на том, что действую правильно — руками, телом, автоматически. А внутри чувствовал пустоту и странное чувство вины за то, чего я не помню. Но это не имело значения. Она боялась — меня. Этого факта было достаточно.

Мои надежды — сейчас всё узнать, понять, кто она и кто я — рассыпались. Но люди после криосна могут быть дезориентированы какое-то время. Коктейль из автодока постепенно начинал действовать: щёки Алисы порозовели, дыхание стабилизировалось. На короткий миг показалось, что ей стало легче.

— Сколько… — хрипло прошептала она.

Я подвигался ближе, инстинктивно — помочь, поддержать — и она дёрнулась от меня, нелепо раскинув руки в невесомости, но удержалась, схватившись за поручни криокапсулы.
— Сколько я была в криосне?

Я посмотрел на всё ещё активный экран капсулы и честно ответил:

— Около десяти лет. Доза облучения немного превышена, но ничего…

Вот не стоило мне этого говорить.

Глаза Алисы широко раскрылись, тело напряглось, как деревянное. И между её бёдер начала набухать жёлтая сфера — в невесомости моча собиралась плотным шаром и липла к коже, как гель, распадаясь на отдельные блестящие капли.

Я этого не ожидал — только мелькнула абсолютно дурацкая, механическая мысль, что хорошо, что не успел надеть на неё штаны.
Мозг почему-то цеплялся за технические детали, за удобные, безопасные мысли. Как будто они могли закрыть от меня то, что происходило на самом деле. К счастью, конструкторы капсулы такое предусмотрели: в панели нашёлся скрытый аспиратор. Алиса больше ни на что не реагировала, пока я убирал жидкость и осторожно вытирал её, как ребёнка, бумажными салфетками, предусмотрительно сложенными в рулон в ящике капсулы.

Я действовал чётко и правильно. Но делал это ещё и потому, что иначе не знал, как ей помочь.
Не утешить — я не умел.
Не объяснить — я сам ничего не понимал.

Всё это время она висела неподвижно. На секунду я подумал, что она отключилась, но тонкий обруч ЭЭГ сенсора на голове показывал обратное.

И я впервые по-настоящему понял: ей больно. Её мир рухнул. И каким-то образом во всём этом хаосе центральной фигурой был я. Капитан "Чёрной Птицы" серийный номер EG-BLK-ALX-03122183.