Каталина

Что страшнее тьмы?

— Притворяться, что её нет.

22 ноября 2020 года. Лондон. Поздняя осень.

Порывистый ветер с дождём гнул деревья, заставляя редких прохожих зябко прижимать плечи. Волосы Каталины намокли и прилипли к щекам и шее. Воздух был тяжёлым, сырым, с терпким запахом мокрой земли и прелых листьев.

Она стояла у могилы родителей, не пытаясь укрыться от дождя. Вода стекала по надгробиям тонкими струйками. Каменные ангелы казались особенно неподвижными в этом полумраке — равнодушные свидетели чужой скорби.

Костяшки её пальцев побелели, сжимая влажную землю так крепко, что, казалось, она рассыплется у неё в ладони. Дрожь в руках была не от холода. Каталина бросила горсть земли, а затем медленно подняла голову к небу. Ледяные капли резали кожу, но она не шевелилась.

Мысли возвращались к одному: «Почему? За что их убили в собственном доме? Ещё вчера они звонили, обещали приехать. А теперь тишина. И две могилы».

Скорбь не сломала её. В ней было что-то неподвижное, твёрдое, как камень. Черные волосы падали на лицо, а зеленые глаза оставались сухими даже в такой момент. Резкие скулы, бледная кожа, прямой взгляд. Она походила на статую, вырезанную из холодного мрамора: идеальную, но неживую, источающую могильный холод.

— Я найду того, кто это сделал, — произнесла она едва слышно, давая клятву.

Позади раздались шаги. Лёгкое прикосновение к спине вывело её из неподвижности. Она обернулась — перед ней стояла Аника — подруга. Единственный человек, кому она могла доверять. Полная противоположность. Живой свет.

— Пора идти, — прошептала Аника, тревожно глядя на неё. — Ты промокла до костей.

— Я догоню. Дай мне немного времени, — ответила Каталина.

Та не стала спорить. Слегка коснулась её плеча — короткий, тёплый жест поддержки — и направилась к пекарне неподалёку.

Дождь стихал. Небо, низкое и тяжёлое, светлело, окрашиваясь в тусклые оттенки заката. Каталина шагнула назад, собираясь уйти. В этот момент она почувствовала на плечах тяжесть чужого пальто.

— Аника, я же сказала… — начала она, но голос оборвался.

Перед ней стоял Джон Хейз — мужчина из её прошлого. Тот, кого она надеялась больше никогда не увидеть. Он изменился: стал старше, серьёзнее. Волосы аккуратно зачёсаны назад, в пальцах — сигарета, дым которой тянулся к небу. Взгляд тяжёлый, в лице появилась усталость, которой раньше она не замечала.

— Здравствуй, Каталина, — откашлявшись, произнёс он.Она ответила холодным взглядом:

— Что ты здесь делаешь?

— Приехал поддержать тебя, — сказал он, шагнув ближе.

Она тихо усмехнулась, беззвучно, но с явным презрением:

— Поддержать? После стольких лет молчания? Мы с тобой чужие, Джон. Всегда ими были.

Он затянулся, выдохнул дым в сторону.

— Но чужими мы стали не сразу. И всё же… мне жаль. Жаль, что меня не было рядом. И жаль, что это случилось с твоими родителями.

— Ты отсутствовал тогда. Отсутствуешь и сейчас. Не стоило возвращаться лишь для того, чтобы напомнить об этом.

— Ты всегда умела резать словами, — произнёс он. — Думаешь, сама без изъянов? Ты жестока. Но тебе давали шанс снова и снова. Люди тянулись к тебе, несмотря ни на что. Может, стоит научиться делать то же самое?

В памяти вспыхнула ледяная гладь озера: зимний день, обжигающий воздух, вода, поглощающая тело. Она медленно уходит на дно, и над всем этим лишь его взгляд, его руки, толкнувшие её в холод.

— Ты ищешь прощения? От меня? — её голос был тихим, но острым. — Шанс у тебя был. И ты бросил его в ту же воду, где оставил меня.

Окурок был раздавлен каблуком. На мгновение показалось, что он услышал глухой плеск той воды.

— Мы ещё увидимся. Надеюсь, в другой атмосфере.

— Эта встреча была последней, — отрезала она. — Другой не будет.

Он кивнул, будто принял слова, но уходил неторопливо, оставляя в воздухе ощущение недосказанности. Каталина стояла неподвижно, в чужом пальто. Его тепло казалось обманом — памятью, которая должна исчезнуть вместе с дымом.

Она не обернулась. Только сильнее сжала зубы и вдохнула холодный воздух Лондона.

***

Чтобы отвлечься, Аника зашла в пекарню — ту самую, куда они с Каталиной часто ходили за вишнёвым пирогом. Здесь было тепло и спокойно. Воздух пах свежим хлебом и корицей. Лампы мягко освещали зал. Пекарня казалась отрезанной от мира — место, где не спешат. Радио играло что-то старое. Несколько посетителей бросили на неё короткие взгляды — как на человека, которого давно не видели. Бариста — высокий парень с почти чёрными волосами, стянутыми в хвост, и отрешённым лицом — поднял на неё взгляд.

— Вишнёвый? — спросил он, уже дотягиваясь за коробкой.

— Два, пожалуйста, — ответила Аника.

Голос был спокойный, чуть тише обычного. Он молча принялся заворачивать пироги — ловко, но аккуратно. Пальцы двигались уверенно, без лишних жестов, словно он привык делать всё без суеты.

Он давно знал Анику. Знал, когда она приходила со светом в глазах, а когда — из-за усталости. Он не задавал лишних вопросов. Его работа была проста: сделать так, чтобы люди уходили с чем-то большим, чем еда.

— Всё в порядке? — тихо спросил он, когда заметил, что её взгляд задержался на окне.

Она кивнула:

— День выдался непростым. Не страшно.

Он улыбнулся, но в его глазах на секунду мелькнула тревожная забота.

— Слушай, — начал он осторожно, — может, сходим куда-нибудь вместе? Выпьем кофе, поговорим.

Аника устало улыбнулась:

— Спасибо, Марк. Я подумаю. Сейчас не лучшее время.

Он кивнул, принимая отказ, но взгляд не отпускал её. Там проскальзывало что-то другое — едва заметное, почти неуловимое: тревога, забота… и чувство, которое он скрывал даже от себя. Каждое её движение оставляло след в груди, невидимый, но тяжёлый.

— Хорошо. Береги себя.

Когда Аника ушла, Марк ещё долго стоял, глядя на закрытую дверь. Её тёплое присутствие, как след, оставалось в комнате, мягко давя на сердце. Он не мог отвести взгляд, не мог отпустить мысль о ней. Внутри что-то тихо горело — едва заметное пламя, которое он называл терпением, но на самом деле это была осторожная нежность, скрытая за привычной холодностью.

На улице уже темнело. Сумерки растекались по мокрым тротуарам, огни витрин дрожали в лужах. Аника свернула за угол и ускорила шаг. С пирогами в руках она спешила домой, надеясь, что Каталина уже вернулась. Но, подходя к дому, вдруг заметила мальчика лет десяти. Он стоял у калитки и оглядывался — будто не знал, можно ли ему здесь быть.

Заметив Анику, он сразу направился к ней.

— Это для мисс Каталины Ланкастер, — сказал он, протягивая конверт.

Тот был сложен аккуратно. Бумага — плотная, старая, но чистая. На ней не было адреса отправителя. Аника осторожно взяла письмо.

— Кто передал?

Но мальчик только покачал головой и быстро убежал, не оборачиваясь. Его след быстро затерялся в темнеющей улице.

Аника остановилась у калитки. В одной руке — коробка с пирогами, в другой — письмо. Настоящее, бумажное, с выцветшими чернилами. В 2020 году таким способом уже никто не общался. Почерк — чёткий, аккуратный, чужой. Она посмотрела на запечатанный конверт, как на нечто неуместное. Словно кто-то из прошлого передал послание.

***

Комната была тёплой, но воздух в ней застыл — осень оставила свою тень даже здесь. Каталина молча сняла пальто Джона, повесила на спинку стула и села. Аника уже ждала — спокойная, чуткая, давно готовая к разговору.

— Джон вернулся, — отрешённо сказала Каталина. — Я встретила его. На кладбище.

— Что он хотел?

— Шанса, — равнодушно ответила она. — Говорит, изменился. Но в нём есть что-то… не то. Будто он вернулся не просто так.

Во взгляде Аники мелькнуло то, что она не решилась озвучить.

— Может, он и правда изменился.

Каталина уловила интонацию, но промолчала.

— Ты слышала про его младшего брата? — спросила Аника.

Каталина чуть напряглась.

— Что с ним?

— Исчез. В том же городе, где… — она запнулась. — Где умерли твои родители.

Вечер за окном стал холоднее.

— Он сам ищет его, — продолжила Аника. — Копается в материалах, ищет зацепки. Часто ездит в ваш город. Следователь рассказал отцу, что Хейз буквально не даёт ему покоя — требует отчёты, записи, показания. Всё, что касается тех событий, он считает, что смерть твоих родителей как-то связана с этим.

Взгляд Каталины стал напряжённым — будто всё услышанное выстраивалось в цепочку. Она молчала, не выдавая ни эмоций, ни планов, уже созревших в голове. Она поедет в Гриндлтон — искать убийцу. Пропажа Лиама лишь подтверждала: в городе происходит что-то странное.

Аника встала, подошла к полке. Вспомнив, обернулась:

— Тебе передали письмо. Сегодня. Я чуть не забыла.

Она протянула конверт. Бумага была влажной, но плотной. Почерк — знакомый до боли. Пальцы дрогнули. Каталина вскрыла край, вытянула лист. Комната внезапно стала слишком тихой.

Письмо было написано рукой её матери и датировано сегодняшним числом.

Начала читать, медленно, почти беззвучно:

“Каталина,

моя прекрасная лилия,

Ответы ждут там, где всё началось.

И там всё закончится.

Люди начинают исчезать.

Ты можешь остановить это.

Тот, кто причастен к нашей смерти и к исчезновениям, опасен, береги себя.

«Если же семя пшеницы, упав на землю, не умрёт, то останется одно; а если умрёт, то принесёт много плода». — Евангелие от Иоанна, 12:24”.

Пальцы её сжались так сильно, что край бумаги хрустнул. Лицо стало маской: побелевшей, застывшей и не выражающей ничего, кроме ледяной сосредоточенности.

— Письмо от мамы, — пробормотала она, не мигая.

Слова повисли в воздухе. Аника не сразу нашла, что сказать. Когда заговорила — почти шёпотом:

— Может… она написала его заранее? Хотела, чтобы ты получила его именно теперь?

— Похоже, не один Лиам пропал. Ты знаешь, как давно он исчез? — тихо спросила Каталина.

— Вроде как несколько дней назад.

Каталина молчала, пытаясь ухватиться за факты.

— Странно это, когда кто-то пытается тебя напугать, цитируя Библию… и знает о пропаже людей… — прошептала Аника.

Каталина подняла на неё взгляд. Страха в нём не было — лишь холодная, окаменевшая ярость.

— Я верю, — сказала она медленно. — Этот город… слишком стар, чтобы смерть семьи и пропажа человека были случайностью.

Она чуть наклонилась к окну. За стеклом сгущались сумерки — вязкие, влажные.

— Если кто-то решил втянуть меня обратно, значит, думает, что я всё ещё та, кем была, — её голос был низким, спокойным. — У меня нечего отнять. А у тех, у кого не осталось ничего, нет нужды в искуплении. Я способна на многое.

Аника отступила на полшага, сердце билось неровно.

Каталина снова взглянула на письмо:

— Мама никогда не была религиозной, — сказала Каталина. — Думаю, это не послание. Это предупреждение.

Она перевернула письмо.

На обороте — надпись: Гриндлтон. Ланкашир.

— Там всё и началось. Там всё и закончится. Это не просто место. Это — рана, которая гноится. Город, где время остановилось. Где прошлое не умирает, а продолжает жить. Родители перевезли меня сюда, в Лондон, к тёте Монике, когда мне исполнилось четырнадцать. Сказали — ради будущего. Они пытались отгородить меня от чего-то.

Каталина подняла взгляд. В нём не было света.

Иногда, в приступах гнева, отец называл её бездушной. Говорил, что если девочка останется в Гриндлтоне, в ней не останется ни тепла, ни милосердия. Город вытянет всё человеческое, оставив пустоту.

Каталина перевернула лист. Внизу — символ: крест, вокруг которого сплетены две змеи. Живая — с раскрытой пастью и узорчатой чешуёй и мёртвая — костяная, повторяющая линии первой. Символ казался выгравированным, чуждым времени. Каталина провела по нему пальцем, поверхность оказалась шершавой.

— Я видела его раньше, — тихо сказала она, не поднимая глаз. — На дневнике. Отец хранил его в сейфе. Как-то раз я зашла в кабинет, а он быстро закрыл его. Но я запомнила. Символ был вырезан прямо на обложке. А потом они сожгли почти всё — документы, коробки, даже фото. И только одну вещь я не видела в огне — тот самый дневник. Мама сказала, что он „избавляется от лишнего“. Теперь понимаю — он что-то скрывал.

— Думаешь, это связано с их смертью?

— Да. И то, что они скрывали, — не личное. Это символ культа — я слышала о нём. Он всё ещё существует.

Каталина резко поднялась, подошла к полке с коробками. Она стала быстро перебирать содержимое, почти машинально. Наконец — старая тетрадь с фотографиями. Почти в самом конце, в узком кармашке, чёрно-белая фотография отца. Он стоял у двери особняка, в руках — тот самый дневник. Символ был виден отчётливо, как клеймо.

— Дневник всё ещё может быть там, я должна найти его.

Она замолчала, затем сказала спокойно:

— Нужно рассказать Джону. Что бы ни было между нами… если это поможет найти брата — я не имею права молчать. Он сам решит, что делать с этим. Но он должен знать. А потом… я поеду в Гриндлтон.

Аника оторопела.

— Одна? Нет. Я тебя не отпущу. Мы поедем вместе. Даже если мне будет страшно.

Каталина посмотрела на неё.

— Я знаю, что ты не сможешь переубедить меня остаться, — твёрдо сказала Аника.

— Это может быть опасно.

— Так же опасно, как и для тебя. Я не позволю тебе пройти через это одной.

Тихий, но решительный звон нарушил тишину комнаты. Сама судьба давала сигнал к началу чего-то неминуемого. Каталина вздохнула, зная, что обратного пути нет. Они отправятся в Гриндлтон.

За окном окончательно стемнело. Ветер завывал, словно оплакивая тех, кто уже стал жертвой Гриндлтона. Каталина чувствовала, что страх не парализует её, но знала: впереди погружение в самое сердце древнего зла. И на кону стояла не только её жизнь и жизнь Аники, но и души тех, кто попал в сети этого культа.